Саня, открой! | Саша Сколков

Зачем нам очередная Одиссея в 2026 году?

Наконец-то автор канала, который чаще других пишет про морские приключения, сходил-таки в кино. И мне невероятно понравилось — горячо всем вам рекомендую! Но сначала давайте разберёмся, о чём же этот фильм на самом деле.

С детских лет мы привыкли думать об «Одиссее» как об античных супергеройских комиксах: тщеславный греческий «сложный человек» странствует, как Синдбад-мореход, по разным островам, где встречает чудные места, таящие и опасность, и загадки. Вау.

На самом-то деле и «Илиада», и «Одиссея» — невероятно сложные, трагичные и абсолютно печальные произведения, автор которых увидел в большой ошибочной войне закат некогда прекрасной страны и даже целой цивилизации. Одержав тяжелую победу, эта страна так и не смогла вернуться в прежнее состояние и пережить трагедию, поселившуюся в коллективном бессознательном, — и именно поэтому оказалась забыта под песками, которые Генрих Шлиман раскопает только через 3000 лет. Славная победа!

Нолан показывает нам именно такую «Одиссею»: даже победители не могут вернутся с этой войны, потому что оттуда не возвращаются! Вообще-то получается, что с войны не смогла вернуться вся Греция. Лестригоны, циклопы, сирены и остальные пункты маршрута превращаются в фильме в ужасающую метафору войны, которая преследует солдата, куда бы он ни направился. Одиссея мучают погибшие товарищи в Аиде; не отпускает Калипсо как отчаянная попытка обо всём забыть; мучает Афина, выступая совестью, которую пришлось оставить на поле боя. И даже оказавшись единственным, кто смог со всем этим справиться, вечный солдат приносит насилие уже в собственный дом. И тогда, поняв, что в прежней жизни ему нет места, уходит искать новую. Война забирает родной дом не только у побеждённого, но и у победителя.

Американский психиатр Джонатан Шэй двадцать лет принимал ветеранов Вьетнама в госпитале в Бостоне и написал книгу «Одиссей в Америке: боевая травма и испытания возвращения». Вывод Шэя: поэма Гомера — буквально клиническое описание вернувшегося солдата. Поиск опасности, взрывное насилие, наркотики, визиты мертвецов, бродяжничество и бездомность — всё это в ней есть. А недоверчивость Одиссея, его враньё и потребность скрывать, что он думает, — ровно то, что Шэй каждый день видел в своём кабинете.

Гомер в Одиссее особенно часто использует греческое слово Nostos — возвращение домой, и у Гомера это слово применяется именно к возвращению Одиссея. То есть Nostos — это именно вот такое возвращение. Algos по-гречески — боль. В 1688 году швейцарский медик Иоганн Хофер сложил два слова вместе и получил «ностальгию» — так он назвал болезнь наёмников, служивших вдали от дома. Настоящий диагноз с настоящими симптомами: жар, аритмия, истощение, меланхолия, иногда со смертельным исходом. Ностальгия продержалась в медицинских справочниках следующие двести лет. То есть слово, которым мы сейчас называем тёплое чувство к прошлому, когда-то придумали для солдат. А корень его пришел к нам вместе с мучеником Одиссеем.

Весь фильм на Итаке пересказывают страшилки про «людей моря» — мародёров, которые приходят с воды, жгут деревни и никого не щадят. А в последнем акте Одиссей признаётся Пенелопе, что люди моря — это он. Он и его команда.

Это не выдумка сценариста. Народами моря историки называют вполне реальных пиратов, которые в XII веке до нашей эры обрушились на средиземноморские берега и стали одной из причин краха бронзового века — катастрофы, после которой греки потеряли даже письменность и вернули себе алфавит только к 800 году до нашей эры. Нолан связывает Гомера с этой историей напрямую, и герой оказывается тем самым чудовищем из чужих легенд: выходит, единственное, что солдат может привести с Троянской войны домой, — это саму войну.

Я, признаться, заранее о фильме ничего не читал, пропустил все скандалы, шёл в кино и после афиши с гипертрофированным суперсолдатом-Агамемноном ждал три часа зрелищной жвачки. А попал на самый трагичный, какой-то беспросветный, но очень современный фильм Нолана — который главный режиссёр поколения решил снять для нас с вами именно сейчас.

В Новой Зеландии китам хотят выдать права человека и обязать их представителя ходить в суд. Что?

Активисты в Новой Зеландии сейчас яростно сражаются за то, чтобы выдать китам права человека. Звучит как шутка, но это настоящий законопроект: Tohorā Oranga, внесён в феврале 2026 депутатом от Партии зелёных Теану Туионо. Разбираемся, что это значит и зачем китам ходить в суд?

В тексте законопроекта стоит термин legal personhood — правосубъектность, самая скучная вещь в юриспруденции. Ею обладает, например, любое ООО: владеет имуществом, судится, отвечает по искам. Никто ведь не считает «Газпром» человеком. Киту предлагают ровно такой же статус, и вся разница — в процедуре. Сегодня кит — объект. Судно его ударило — нарушено правило, и в суд идёт государство, если у того дойдут руки. С правосубъектностью у кита появляется представитель, который судится от его имени.

Новая Зеландия так уже не раз поступала. В 2017 юрлицом признали реку Уангануи — тяжбу маори начали в 1873-м, ждать пришлось 140 лет. В итоге река получила 80 миллионов новозеландских долларов и Те Поу Тупуа: двух человек, от племени и от короны, которые действуют только вместе и зовутся «человеческим лицом реки». В январе 2025-го то же сделали с горой Таранаки.

Китам в законопроекте пока прописали пять безусловных прав: свобода перемещения и миграции, защита естественного поведения, защита социальных структур, право на здоровую среду и право на восстановление мест обитания.

В марте 2024 в Раротонге вожди Островов Кука, Таити, Тонга, Гавайев, Рапануи и покойный король маори Тухейтиа подписали декларацию He Whakaputanga Moana. «Наши тохора — священные предки для многих сообществ Тихого океана, но им угрожают промысел, загрязнение и климат», — говорит Туионо.

В заливе Хаураки живут киты Брайда, и суда убивали их по два в год: из двадцати смертей с установленной причиной семнадцать — удар судном. В 2013 порт Окленда договорился с судовладельцами сбрасывать ход на подходе к портам. Средняя скорость упала с 14,2 до 10,5 узла, вероятность гибели кита при столкновении — с 70 до 26 процентов. Последнюю смерть от удара зафиксировали в сентябре 2014. Но тогда это была просьба. Статус превращает просьбу в обязанность, за которую можно засудить.

До суда, впрочем, далеко. Законопроекты рядовых депутатов попадают в буквальную жестянку из-под печенья — ящик для жеребьёвки в парламенте. Под сотню бумаг, восемь мест в очереди. Тохора пока не вытянули, впереди выборы, поддержки правительство не обещало. Но люди Уангануи ждали свои 140 лет. А южных гладких китов у берегов Новой Зеландии истредили почти полностью ещё в позапрошлом веке — сегодня их снова около двух тысяч, и прибавляют по 7% в год. Так что киты тоже никуда не торопятся.

Тут работает та же логика, что с ИИ: когда киты поумнеют и захватят власть на планете, стоит оказаться в лагере тех, кто их поддерживал заранее.

Фарерцы придумали, как отвезти туристов в непопулярные места

По спутниковым данным McKinsey, 80% путешественников едут в 10% направлений мира. Девять мест из десяти стоят пустыми, а в десятое набивается восемь человек из десяти. Устроено это как конвейер: красивое фото попадает в ленту, алгоритм его разгоняет, приезжают люди, делают тот же кадр, алгоритм разгоняет сильнее. «Алгоритмы и соцсети выводят нас всех на одну и ту же однополосную дорогу», — говорит Сусанна Сёренсен из Visit Faroe Islands.

Летом 2025-го на Фарерских островах открыли прокат «самонавигирующихся» машин. Вы подписываете бумажку о том, что весь день не выбираете, куда ехать — машина отвезет вас сама. Навигатор ведёт вас к четырём-шести точкам за три-шесть часов, показывает только следующий отрезок пути и рассказывает по дороге всякие интересные вещи, выступая классным экскурсоводом. Куда вы приехали — узнаёте уже на месте. Стоит такая аренда те же примерно 103 доллара в день: наценки за отказ от контроля нет. Принуждения, впрочем, тоже нет — система работает на честном слове, а сайт кампании отшучивается: «не хитрите, у нас овцы-шпионы».

За первый год через программу прошли 37 000 человек — это как две трети населения архипелага. Больше трёх миллиардов медиаконтактов. И самое неожиданное: участники намотали примерно вдвое меньше километров, чем обычные арендаторы, — просто перестали метаться между «обязательными» точками. То есть тратили больше времени на приключения, а не на дорогу как таковую. В июне 2026 маршрутов стало 45. «Когда люди перестают оптимизировать каждую минуту поездки, они начинают переживать места иначе», — говорит руководитель проекта Марта Каурадоуттир.

Но не все так однозначно — чем громче страна обещает нетронутость, тем труднее её обеспечить. Массовый туризм пришёл на Фареры всего лет двенадцать назад: ночёвок в 2013 году было 128 767, в 2023-м — 221 575. Сегодня почти в три раза больше. В деревне Саксун живёт тринадцать человек — и в 2023-м они развесили таблички по-английски: «не ходите по траве, её едят овцы». «Чем больше туристов приводит эффективный брендинг, тем труднее доставить тот самый нетронутый опыт, за которым они и едут», — пишет Ханна Биркелунд Нильссон из Копенгагенского университета. И да, ролик, который ругает алгоритмы, — сам вирусная кампания, которая приведёт на острова ещё больше людей. Фарерцы это знают, но пока для успокоения называют «управляемым ростом».

Но вопрос-то вообще не про Фареры, честно говоря. Booking.com опросил 27 730 человек в 33 странах: 69% хотят «рыхлый» план, чтобы менять маршрут по настроению, 56% готовы сойти с протоптанной тропы, 55% — обойтись вообще без плана, 52% — купить поездку, не зная направления до самого прилёта. Последних Booking.com назвал surrender seekers — теми, кто согласен не решать за себя. Идея, впрочем, старше: в 1958-м об этом вопросе рассуждал сам Ги Дебор — он описывал такой дрейф как согласие «отказаться от связей, работы, досуга и всех прочих привычных мотивов передвижения» и позволить увлечь себя притяжениям местности.

Только в опросе согласиться ничего не стоит, а в жизни отпуск — две недели в году, и фарерский трюк работает потому, что бесплатный, длится полдня и умещается на архипелаге в 113 километров. На деле чаще оказывается, что массовому коллективному туристу почти невозможно продать идею поехать в отпуск куда-то, всем нужен чужой опыт в качестве гарантии нужных эмоций статуса. Давайте тут поупражняемся: уверен, более-менее никто из нас не готов променять ближайший отпуск на идею поехать в неизвестные непопулярные места, подобранные для нас алгоритмом.

Но видео посмотрите: оно вообще-то отличное. Просто оно усиливает проблему, с которой пытается бороться.

Молния, срочно в номер!

Ребята, это просто шок — тут можно в прямом эфире смотреть за ходом лосося на нерест на Аляске. Медведи ходят по реке и ловят рыбу в формате лайв-стрима. Это блогеры, о которых я мечтал.

Присылайте лучшие скриншоты в комментарии

http://youtube.com/live/J7ZrIDvqlic

Новая надежда: Что будет с рынком туризма

Журнал о бизнесе Inc устроил у себя на страницах тематичесую неделю туризма. Меня как обычно попросили рассказать, а что вообще происходит.

Поехали.

Сфера меняется на глазах: еще вчера мы удивлялись цифровизации всего на свете, с опаской смотрели на ИИ-помощников в путешествиях и размышляли о смерти турагентств — и не заметили, как всё это смыло волной, которую проще всего разглядеть в цифрах. С них и начнем.

Мировой туризм буквально стоит на месте — растёт на дежурные 4% в год. Но внутри этой цифры происходит революция. Доля путешественников, которые ищут в поездке залихватское приключение, выросла до 41% к 2026 году. 67% международных туристов «открыты к приключениям». 85% предпочитают мегаполисам малые города и сёла, 60% строят маршрут вокруг природных чудес. Ниши — adventure, wildlife, astro — прибавляют по 8–11% в год, буквально вдвое-втрое быстрее остального рынка.

Дальше — интереснее. Самый быстрорастущий подсегмент — наблюдение за звёздами, плюс 14% в год, а запрос «Aurora Borealis» в американском TikTok взлетел на 2300%. Хэштег #slowtravel за год вырос на 330%. Моя любимая деталь: в опросе на Большом Барьерном рифе почти 70% туристов признались, что торопятся увидеть риф, пока он не исчез, — у этого мотива уже есть имя, last chance travel. А зумеры придерживаются стратегии one big trip: вместо коротких забегов по достопримечательностям — одна большая поездка с погружением, при выборе которой друзья впервые обогнали цену.

Что всё это значит? Приходящее на смену поколение туристов отправляется не за местами, а за невероятным опытом. Осознавшие себя в годы больших кризисов и потрясений, романтики и авантюристы очнулись от бесконечных чек-листов, подготовленных программ и рекомендаций — и жаждут приключений, в которых ищут не сервис, а великую красоту, крепкую дружбу, цветущие рифы, а может, и просто радугу после грозы посреди неспокойного моря.

Главные слова, которые всей индустрии придётся выучить в ближайшее время: adventure-first, slow travel, stargazing, last chance travel. И честно говоря, все они мне невероятно нравятся. Тут, конечно, положена оговорка: человеку, который больше десяти лет продаёт приключения, такое будущее нравиться просто обязано. Но цифры, к счастью, не мои. Ещё в 2018 году Оксфордский словарь включил overtourism в шорт-лист слов года. Это когда алгоритмы соцсетей делают популярное ещё популярнее — и вот ты обнаруживаешь себя посреди Барселоны, в которой нет живого места: высоченные цены, очереди везде, а местные не знают, куда себя деть. Гонка за местами из чужих списков и бесконечный туристический фомо осточертели настолько, что зумеры и здесь — как и с карьерой — не стали играть по правилам миллениалов, а просто отправились на поиски себя. И неважно, куда заведёт этот поиск: на цветущий луг в Подмосковье или в Северный Ледовитый океан.

Честно говоря, всё это не просто бизнесовый трендрепорт. Это по-настоящему вдохновляющие новости в мире, который переживает одну гуманитарную катастрофу за другой. Если хочется увидеть свет в конце тоннеля — давайте считать, что это он: на смену перформерам приходит поколение романтиков и влюблённых в жизнь авантюристов! Вообще-то мы такое уже видели: послевоенные семидесятые подарили нам культуру путешествующих по всему миру оптимистов, для которых не существовало границ. И мы все еще готовы смотреть кино и читать книги о той эпохе!

Нам же с вами — тем, кто может поддержать зарождающуюся культуру удивления со стороны бизнеса, собрать людей в сообщество или упростить кому-то вход в мир приключений, — важно сейчас не только вовремя резать хэдкаунт в угоду кризиса, но и не забывать дарить мечту. До встречи где-то посреди океана, друзья.

Голубиная почта в XXI веке

Каждый раз, когда падает очередной сервис, кто-нибудь обязательно грозится всё бросить и перейти на голубиную почту. И хитроумные продакты решили этим чувством воспользоваться.

Приложение Roost устроено так: пишете сообщение, выбираете птицу (например, зимородка Alcedo atthis) — и она летит к адресату по реальной карте с реальной скоростью своего вида. Кречет (Falco rusticolus) — 80 км/ч, гриф (Gyps fulvus) — вдвое медленнее. Экстремалы выбирают черепах и улиток.

Расстояние тоже честное: соседу письмо долетит за минуты, а через океан будет добираться пару суток. И всё это время птицу видно на карте — можно следить, как за лодкой в океанской гонке Vendée Globe.

Собрал Roost один человек (спасибо эре вайбкодинга) — Логан Мендельсон, отвечающий за безопасность в компании Ticketmaster. Делал для друзей и выкладывать не планировал. Прославила талантливого парня как всегда чья-то мама: она написала в Threads, что её дочь общается там с подругами на елизаветинском английском — письмо ведь идёт как в старину, значит и слог нужен соответствующий. После этого поста Roost за три дня подпрыгнул с 10 до 100 тысяч пользователей, а за пять недель добрался до 300 тысяч. На рекламу потрачено ноль.

Внутри больше тысячи видов птиц — от воробья (Passer domesticus) до орлана (Haliaeetus albicilla). А если писать некому, вам найдут собеседника-ровесника из другой страны.

Пресса окрестила жанр slow-cial media, сам Мендельсон объясняет всё проще: «Пропадает постоянное давление — что ты обязан что-то сделать прямо сейчас». По подсчётам учёных, сегодня мы удерживаем внимание на экране 47 секунд — в 2004-м было две с половиной минуты.

Бёрдвотчинг учит не только отличать один вид трясогузок от другого. Он еще учит нас перестать торопиться и быть внимательнее. Придется признать, что птицы на нас в принципе так действуют — даже если они внутри забавного мессенджера.

На десятках разных языков «красный» переводится как «червивый». Как это вышло?!

Начнем с себя. До XVI века красный цвет по-русски назывался «червлёным» или «червонным» — именно от слова «червь». Отсюда червонное золото и червонец. Выходит, наш самый парадный цвет несколько веков был буквально «червивым». Вот так номер!

Но это не только наша причуда. Польский czerwony, украинский червоний, чешский červený — все повелось от червей. Французский vermillon — от латинского vermiculus, «червячок», этой затее больше двух тысяч лет. Английские crimson и carmine дошли через арабский до санскритского kṛmi — червь. Полмира, не сговариваясь, назвало самый яркий и парадный цвет на планете в честь мелкого жучка.

Почему? Потому что тысячи лет ярко-красный делали в прямом смысле из червецов — крошечных насекомых, которые водятся в земле как червяки. Их сушили и толкли в порошок. В Польше и на Руси их выкапывали из корней дубов и травы строго в июне — поэтому июнь по-украински до сих пор червень, а по-польски czerwiec: месяц сбора краски. И собирать приходилось долго: тысяч семьдесят жучков Porphyrophora polonica на один килограмм краски, и всех собирали руками.

Оттого красный так долго и оставался цветом власти. В 1453 пал Константинополь, и с ним была утрачена технология создания пурпура (тот делали не из червей, а из морских улиток — совсем другая история) — поэтому папа Павел II в 1464 году предписал кардиналам носить алый — как раз из жучков. «Кардинальский красный» — это червивый цвет буквально по декрету папы. Так червяки добрались до красной помады Dior, коллекций Valentino Rosso и туфель Christian Louboutin.

Для самого жука Porphyrophora polonica красный — это не украшение, а оружие. Красной кислотой, которой набита самка (до четверти её сухого веса!), она травит муравьёв. Получается, короли и кардиналы веками щеголяли в самом дорогом репелленте на свете. Причём живой червец на красный совсем не похож — алый брызнет только если его раздавить.

Если присмотреться — в честь этого жучка назван целый зоопарк. По Америке летает vermilion flycatcher, мухоловка «цвета червячка». По Африке — карминная щурка, carmine bee-eater, чьё имя тянется через арабский к тому же червю. Божью коровку учёные назвали Coccinella, «червлёная», — от того же красильного жучка, что подарил слово «кошениль». А красного кардинала назвали в честь кардиналов настоящих, чья мантия, как мы теперь знаем, червивая по указу папы. Столько всего названо в честь крошечного червячка, которого несколько тысяч лет назад мы случайно раздавили где-то в польских полях — и с тех пор сходим с ума от завораживающего красного оттенка. В общем, смотрите под ноги!

Полторы минуты парусов и холодной воды где-то между севером Норвегии и Фарерами

Джулия Курстен и Том Уэбстер прошли этот отрезок за неделю — около 600 морских миль открытой воды, больше тысячи километров — и смонтировали маленькое кино прямо в пути. Это, говорят, только первая часть.

Идут они в фильме через Норвежское море — это открытая Северная Атлантика: арктические циклоны, туман и волна, которую негде переждать. Ходят здесь обычно коротким летним окном, когда шансов на спокойную воду больше всего, — и всё равно неделями прячутся во фьордах, дожидаясь погоды на выход.

Ровно этим путём, из Норвегии на запад, в IX веке пришли на Фареры викинги и заселили острова — примерно с 825 года. Ребята прошли маршрут на подходящем судне: Alma af Frøya — полная реплика судна, на котором Руаль Амундсен в 1903 году первым в истории прошёл Северо-Западный проход (это во льдах над Канадой). Одна из последних традиционных норвежских парусных лодок, всё ещё живая, невероятно красивая и на ходу.

«Большинство людей так и не видят, что там, за горизонтом. С земли океан кажется пустым. А там — отдельный невероятный мир», — говорит Джулия в фильме. Полторы минуты, лучше со звуком. Погнали.

У каждого своё море

Для большинства моряков символ надежды — это земля. После долгих дней в открытом море увидеть на горизонте берег значит спасение. Древние греки — пожалуй, главные мореходы античности — чувствовали себя ровно наоборот, и это все еще ощущается как культурный феномен из другого мира: их надеждой и спасением был вид моря. Мне, выросшему на берегу Меотиды, это понятно без перевода. Но об этом написала абсолютно великая книга — буквально вторая «Одиссея». Это «Анабасис» греческого писателя Ксенофонта. И ее мы с вами будем читать — заодно и на нового Нолана получится посмотреть другими глазами.

«Анабасис» — это репортаж, написанный участником похода почти две с половиной тысячи лет назад. В 401 году до н. э. около десяти тысяч греческих солдат нанялись к персидскому царевичу Киру Младшему, который вёл войско против старшего брата в битве за престол. Греки шли вглубь Азии, толком не зная конечной цели похода: для них это была обычная служба за плату. Развязка наступила в битве под Вавилоном: фаланга смяла противника на своём фланге, но сам Кир, бросившийся в гущу боя, погиб. Победа мгновенно обесценилась — наниматель мёртв, и десять тысяч вооружённых смельчаков оказались в центре враждебной империи без цели, без союзников и без пути назад.

Дальше начинается то, что и сделало книгу великой, — история не про героический поход, а про отступление. Греческих военачальников заманили на переговоры и предательски перебили, и войско осталось без командиров. На общем собрании выбирают новых, и одним становится молодой афинянин Ксенофонт, ученик Сократа, который шёл в походе как частное лицо. Десять тысяч превращаются в походную республику: сами выбирают командиров, голосуют на собраниях, спорят о маршруте и решают свою судьбу сообща. Им предстоит пробиться на север, к Чёрному морю, к поясу греческих колоний — единственному месту, где варварский, по их меркам, материк снова станет своим, греческим миром.

Путь домой оказывается длиннее и страшнее самого похода. Равнины Месопотамии, горы Восточной Анатолии, заснеженные перевалы Армении; они отбиваются от персидской конницы, воюют с горцами-кардухами, мёрзнут, слепнут от снега, теряют людей на переправах и обморожениях. Античный мир предстает не сводом мифов, а хроникой телесных и моральных испытаний: солдаты гадают по полёту птиц и внутренностям жертв, целыми отрядами травятся в Колхиде «безумным мёдом», бросают обоз и спорят о каждом куске хлеба. Ксенофонт описывает всё буднично и точно — длину переходов, имена племён, обстоятельства гибели товарищей.

Кульминация — один из главных эпизодов всей античной литературы. Ксенофонт идёт в арьергарде, замыкая измотанную колонну, когда спереди нарастает крик. Решив, что авангард снова угодил в засаду, он мчится на помощь — и различает слово, которое со слезами подхватывают тысячи голосов: «Талатта! Талатта!» — «Море! Море!». С вершины горы греки впервые увидели Понт Эвксинский — Чёрное море. Для эллина суша, уводящая вглубь континента, была пространством хаоса, варварства и смерти; море же связывало все полисы в единый мир и означало цивилизацию, безопасность и дом. Увидеть море значило вернуться к самим себе (сам частенько смотрю на свою жизнь с этих позиций).

Этот крик стал отдельным культурным мифом — символом переломной точки, когда самое страшное уже позади и почти безнадёжное блуждание превращается в дорогу домой. Интересно, что в самой книге это лишь середина пути: впереди ещё скитания вдоль побережья, расколы в войске и новые битвы. Но образ остался сильнее сюжета: как бы далеко ни забросила тебя судьба, если держаться вместе и сохранять достоинство, однажды впереди покажется море. Гейне поставил этот возглас эпиграфом ко второй части «Северного моря», Джойс поминает его в «Улиссе», а фантасты отправляли героев искать свою «Талатту» уже в глубинах космоса.

А теперь к делу. Моё любимое независимое издательство talweg выпускает «Анабасис» в очень красивой форме и классическом переводе. Книга выходит в середине июля, предзаказ уже открыт. Считайте это дружеским толчком в спину: впереди — море.

Если утром за окном кто-то поёт и будто заедает, как пластинка, — это певчий дрозд. И заедает он нарочно: каждую фразу дрозд повторяет по два-три раза, словно хочет, чтобы вы точно расслышали. Английский поэт Роберт Браунинг ещё в 1845 году вывел это в строчку: «Вот мудрый дрозд: он каждую песню поёт дважды». Такой уж у него фирменный стиль. Моя жена София в прошлые выходные сказала изящнее: «Эта песня своей неожиданной неидеальностью напоминает о том, что такое настоящая красота — хочется замереть и просто слушать!»

А ещё певчие дрозды умеют пользоваться орудиями труда из каменного века. Дрозды очень любят завтракать улитками, но клювом ракушку не вскроешь — и тогда в ход идёт орудие труда: дрозд заводит себе любимый камень-наковальню и лупит по нему улиткой, пока панцирь не треснет (возле такого камня со временем вырастает целая горка пустых ракушек, как шкурки от семечек около лавки после других представителей каменного века). Орудиями на всей планете пользуются единицы видов — а этот освоил их не хуже неандертальца. Включите звук и не стесняйтесь переслушать — он, в общем-то, на это и рассчитывал. Встретить такого можно на ближайшем бульваре. Пока наши чистые и бесшумные электромобили вышли на первое место по продажам, послушаем песню, чтобы напомнить себе, ради чего я этим занимаюсь.

Море без берегов

А вы знали, что есть море, у которого нет ни одного берега? Со всех сторон его окружает не суша, а другие океанские течения. Это Саргассово море — гигантское овальное пятно посреди Атлантики, зажатое кольцом из четырёх течений.

Колумб, когда впервые в него вошёл в 1492 году, перепугался: вода вдруг заросла бурыми водорослями до горизонта, ветер стих, и команда решила, что корабль вот-вот сядет на мель посреди океана. Мели не было — под килём лежали несколько километров чёрной глубины.

Название придумали португальские моряки — от слова sargaço. По одной версии, ягодоподобные пузырьки на водорослях напомнили им мелкий дикий виноград, и Саргассово море стало как бы «виноградным». По другой — sargaço называли кустарник-ладанник, что рос у колодцев на родине. Точно никто уже не скажет; моряки вообще любят называть незнакомое через знакомое, лишь бы было не так страшно.

Но самое интересное в этом море — то, чего в нём не видно. Сюда, преодолевая тысячи километров, приплывают размножаться все европейские угри. Куда исчезают угри, не знал никто и никогда. Аристотель был уверен, что они самозарождаются из ила: не найдя у них ни икры, ни половых органов, он решил, что угорь рождается прямо из «недр земли». Молодой Зигмунд Фрейд — да, тот самый — в девятнадцать лет вскрыл около четырёхсот угрей, пытаясь найти у них семенники и доказать, что самцы вообще-то существуют. Загадку решили только в 1922 году: датчанин Йоханнес Шмидт почти двадцать лет таскал сети по всей Атлантике, пока не понял — чем ближе к Саргассам, тем мельче попадаются личинки. Значит, отсюда всё и начинается.

Представьте этот маршрут. Угорь живёт в каком-нибудь смоленском пруду лет двадцать, а потом однажды осенью разворачивается и ползёт — буквально по росе через поля — к ближайшей реке, спускается в море и идёт через всю Атлантику в точку, где сам никогда не был. Туда, где когда-то вылупился.

При этом как угри нерестятся, мы так и не видели. Икру и нерестящихся взрослых угрей в Саргассовом море до сих пор никто не выловил — только личинок. Лишь в 2022 году спутниковые метки впервые показали, что взрослые угри действительно доходят до этих вод; но сам нерест по-прежнему не наблюдал ни один человек. То есть у нас есть начало истории и её конец, а самой главной сцены нет. Море без берегов хранит свой секрет почти две с половиной тысячи лет — с тех пор, как Аристотель махнул рукой и записал в свою энциклопедию строчку про ил.

И я, признаюсь, страшно этому рад. Хорошо, что на планете, где на Google Maps можно найти даже телефон забегаловки в тайской рыбацкой деревне, остаётся хоть один угорь, за которым невозможно подсмотреть. Придется ехать и все проверять самому!

Туризм или героизм: пересекаем океан под парусом

6 июня на Beat Film Festival пройдет премьера фильма «Рассекая волны: экспедиция Лас Бальсас» — гимн авантюризму и судьбе мексиканского моряка Витала Алсара. Собрав двенадцать юношей со всего света, заручившись поддержкой бизнесменов и благословением Сальвадора Дали, — Алсар создал три плота, на которых его команда должна была пройти из Эквадора в Австралию

После показа остаёмся поговорить с теми, кто сделал примерно то же самое — только на парусной яхте

Разговор поведёт Саша Сколков, сооснователь Силы ветра, капитан и автор телеграм-канала «Саня, открой!». Его гости: Владимир Гансон, капитан и преподаватель Школы капитанов Силы ветра, Владимир Беркман, предприниматель и яхтенный брокер, и Дима Власов, участник Трансатлантического перехода

Чтобы выиграть 2 билета:

— подпишитесь на Силу ветра, Beat Film Festival и Саня, открой!
— нажмите «Участвовать»

Победителя объявим автоматически в пятницу, 5 июня, в 15:00. Пусть вам повезёт!

Мы в шорт-листе «Серебряного меркурия»

Пока мы с вами готовимся смотреть одни классные документалки, другие наши классные документалки попали в шорт-лист популярного рекламного конкурса «Серебряный меркурий».

Я сейчас о прошлогоднем проекте «Силы ветра», где мы снимали короткометражки о Занзибаре, Бразилии и Трансатлантике. Продюсер проекта Адель Исхакова и ребята из агентства «Громкие рыбы» завернули все это в рекламный проект и подали заявку. Ее во-первых, отобрали, во-вторых, она попала в лонг-лист, а в-третьих, прошла отбор и попала в шорт-лист премии. Теперь мы соревнуемся с Билайном, Авито, Okko и Яндекс Картами в одной категории, но искренне уверен — настолько жизнеутверждающие истории не умеет рассказывать никто другой.

Поболеть, проголосовать и как-то еще поддержать сериал не получится — финалистов будет отберать жюри. Но во-первых, можно поставить лайков и расшарить этот пост — ребятам, которые трудились над проектом будет очень приятно. А во-вторых, можно просто снова (или впервые) посмотреть наши фильмы — уверен, это классный способ провести вечер.

Мы анонсировали все четыре фильма программы. Ребята, это просто настоящие сокровища, и посмотреть нужно абсолютно каждый. Расшарьте, пожалуйста, пост из канала фестиваля своим друзьям, коллегам и любопытным умам, которых тоже преследует жажда открытий.