Давно уже думаю о том, что самая мощная грань русского языка с точки зрения его литературопригодности - это даже не словообразование, позволяющее создавать альтернативный язык из 4 корней, а - синонимы.

Ведь обозначая формально одно и то же, они в русском языке как правило обладают совершенно разным эмоциональным оттенком. И это позволяет на любую передачу информации навесить множество дополнительных смыслов.

Вот например "Она сидела голая" - тут слово нейтральное и универсальное, однако с заметной примесью жалости: она представляется зажатой, испуганной, а без одежды могла оказаться в результате насилия или конфуза. К тому же ей, наверное, холодно. Голую хочется одеть.

"Она сидела обнажённая" - ощущения уже совсем другие, правда? Её уже не жалеешь, наоборот - мысленно любуешься ей (а что она привлекательна - не вызывает сомнений) и не хочешь, чтобы она одевалась.

Наконец, "она сидела бесстыжая" - и тут заложена уже некая оценочность: мало того, что без одежды она оказалась вполне самостоятельно, так ещё и рассказчик считает, что она это сделала зря. Здесь есть желание не одеть её, а самому отвернуться.

И так во всём. Высокий человек - красивый, длинный человек - вряд ли; твёрдый характер - в нём больше благородства, жёсткий характер - в нём больше безжалостности; про цветок можно сказать, что он очарователен, а про орла в полёте - нет, хотя и тем, и другим любуешься.

Что же до иной великой литературы - англоязычной, то тут я разбираюсь определённо хуже, но не покидает меня мысль, что там самая сильная сторона языка - напротив, омонимы. Одинаковые с виду слова, смысл которых совершенно меняется исходя из контекста, и это позволяет превращать фразу в многогранный предмет, с каждой стороны играющий своими красками.

Допустим, преступник сидел в своём укрытии на берегу моря и глядел на огни далёких судов.
Буквально это можно понимать, что в том районе активная навигация, с натяжкой - что ждал, когда придёт "его" плавсредство.
Символически же "судов" - не от слова "судно", а от слова "суд", да ещё и наличие огня как бы намекает, что суд - Божий, страшный. Причём если преступник в эти огни "тревожно вглядывался" - значит, чувствовал неизбежность суда, как бы далёк он ни был. А если на них "равнодушно глядел" - то считал суд, каким бы страшным он ни был, слишком далёким, чтобы воспринимать его всерьёз.

Но как следует из того, что второй пример я привёл по-русски, обе "фишки" свойственны обоим языкам. Однако, думаю, всё же в основе двух величайших литератур Нового времени - разные инструменты.