Обычно соседи заходят за солью.

В Тарусе соседи заходят «заколлабиться» или, на худой конец, обсудить, чья выставка в этом сезоне получилась более концептуальной.

Тут каждый второй — художник, куратор или галерист, и все подозрительно близко знакомы, как в детективах у Агаты Кристи. В трех разных местах в течение дня я умудрилась столкнуться с одними и теми же людьми и услышать одни и те же фамилии. Сначала решила, что случайно вломилась в чей-то закрытый кооператив. Потом поняла: это и есть Таруса. Одна большая московская гостиная, упакованная в дачный формат. Все всех знают. Все со всеми повязаны. Как Шерочка с Машерочкой, Чук — с Геком, Баден — с Баденом.

Справедливости ради, этот неистовый нетворкинг начался не вчера. Паустовский пил здесь чай с Заболоцким. Ахмадулина ходила на концерты к Рихтеру. Прокофьев два лета подряд жил в бане усадьбы Поленова. Город окрестили «русским Барбизоном» — по аналогии с деревушкой под Парижем, где предвестники импрессионизма устраивали пленэры, а по вечерам сочиняли манифесты нового искусства в кабачках.

Нынешние владельцы галерей и мастерских, по сути, просто держат вахту. Схема прежняя: поймать экзистенциальный кризис, приехать на Оку, вдохновиться, что-нибудь основать — и передать эстафетную палочку следующему. Судя по тому, с какой скоростью город обрастает новыми арт-пространствами, палочка никогда не залеживается.

Можно упрекать Тарусу в чрезмерной коммерциализации — и отчасти упрек будет справедливым: слишком уж складно, фотогенично и профессионально тут все сделано. Но надо отдать должное: мало у какого места в России настолько четкое позиционирование и настолько узнаваемый образ. Каких-то полтора века сарафанного радио — и штат маркетологов уже не нужен.