ПОНАЕХАВШАЯ

Купить поместье, не выходя из «ол инклюзива».

Новость о продаже усадьбы застала Машу Щебетову на отдыхе в Турции. Цена выглядела опечаткой: историческая недвижимость по стоимости маленькой квартиры в Подмосковье. Пришлось подписывать купчую прямо из шезлонга. Тем более что до этого на поиск площадки ушло четыре года.

У Истомино богатая на громкие фамилии история. 300 лет назад усадьба принадлежала предкам Льва Толстого. Дом строили по проекту зятя Кутузова — Николая Хитрово (это в его честь называется Хитровский рынок в Москве). В советское время здесь размещалась школа — и около десяти лет здание стояло заброшенным.

Браться за такой проект в одиночку было бы слишком рискованно. Маша — хороший менеджер, но если замахиваться на культурное пространство, то тут нужен сообщник из мира искусства. На роль partner in crime идеально подходила художница Женя Бондаренко. Правда, уговаривать ее пришлось долго. Женя, как и положено востребованному куратору, поначалу отказывалась. В Тарусе она нарасхват. Бондаренко стоит за оформлением проекта «Забытые истории». Вместе с мужем Мишей Самолётовым, тоже художником, они задают тон культурной жизни города, а их необычный круглый дом из соломы и глины выглядит как арт-объект.

После затянувшихся переговоров Женя сдалась. Сегодня девушки работают в тандеме: имение на глазах превращается в галерею современного искусства. В середине лета здесь проходила выставка «Дачники», а буквально пару недель назад открылась новая — про моду. Но это не музейная площадка в привычном смысле. Это заповедник усадебной жизни. Сюда можно прийти на чаепитие в толстовских стенах, послушать лекцию, посмотреть кино на лужайке. Заглянуть в старую церквушку. Догулять до восстановленного каменного грота.

На первый день рождения в Истомино приехало 1000 человек. Чтобы вы понимали: население всей Тарусы — девять тысяч. «Я не знаю, как так получилось, — смущается Маша. — Просто вокруг нас образовалось сообщество очень классных людей. Мы для этого ничего специально не делали».

Но сделали они на самом деле много: создали островок красоты, к которому всем хочется причалить.

P.S. Возможно, кого-то смутит облупившаяся краска на стенах и общее состояние дома, но он еще только в самом начале реставрации. Процесс займет много лет. Истомино в нынешнем виде существует всего два года.

Еще один красивый проект в Тарусе: Истомино, 300-летняя усадьба Толстых.

Пару лет назад ее выкупила тарусянка Мария Щебетова (на фото 1). С Машей мы встретились в декорациях, напоминающих скорее английское поместье, чем калужскую деревню. Безупречная лужайка, на которой героини Джейн Остин могли бы часами обсуждать свои девичьи драмы. На длинном столе — охапки полевых цветов. Кованая мебель под раскидистой кроной маньчжурского ореха.

До пандемии Маша была бесконечно далека от усадебного быта: занималась международным туризмом. А потом случился ковид, заставивший столичную публику массово променять квартирное затворничество на вольные гектары среднерусских пейзажей. Щебетова вернулась в родную Тарусу и так прониклась ее дачным очарованием, что решила остаться.

По словам Маши, в то время в городе начались тектонические сдвиги. Появилась новая волна «дачников» — дизайнеры, архитекторы, переводчики. Приезжали уже не на выходные, а чтобы остаться. Тогда Щебетова решила применить свой международный туристический опыт к калужским реалиям.

«В городе не хватало проекта, который был бы про людей, — вспоминает она. — На стандартных экскурсиях тебя обычно засыпают датами и событиями, а мне хотелось, чтобы гости открывали для себя Тарусу через человеческие истории. Ходили пить чай к местным художникам, заглядывали в мастерские».

Так появился проект «Таруса ART» — попытка вписать туристов в закрытую творческую тусовку и показать город изнутри. Его штаб-квартирой — точнее штаб-усадьбой — стало Истомино. Но к исторической недвидимости Щебетова подбиралась долгих четыре года.

В следующем посте расскажу, как Маше удалось купить поместье Толстых, не выходя из турецкого «ол инклюзива».

Мы можем не помнить названия отелей, но всегда запоминаем, как нас там встретили.

Как сотрудник ресепшена выслушал нашу историю про долгий перелет, помог выбрать экскурсию или посоветовал вкусное место для ужина.

Именно на таких людях держится гостиничный сервис. Чтобы напомнить о важности их работы, сервисы Туту и Нетмонет запустили премию «Все звёзды».

Если в ближайшее время вы планируете останавливаться в отеле, не скупитесь на обратную связь. Ставьте оценки сотрудникам, чья работа вас впечатлила, и оставляйте чаевые через Нетмонет — это поможет участникам победить в премии.

У Суздаля – Вадим Дымов, у Тарусы – Исмаил Ахметов.

У города на Оке тоже есть свой покровитель. Только вместо отелей в стиле купеческого гедонизма и ресторанов с наливками под хруст огурцов он вкладывается в искусство.

Помню, как в бытность директором отдела культуры Harper's Bazaar я ездила в Тарусу на открытие выставки в Доме литераторов. Фамилию Ахметова тогда произносили с той особой интонацией, с какой называют людей, задающих правила игры. Сам он при этом незримо присутствовал где-то на периферии: как Гэтсби, который всех гуляет за свой счет, сидя в башне из слоновой кости (или — возвращаясь в калужские реалии — на веранде, утопающей в зарослях библейского масштаба).

Исмаил живет в Тарусе, и большая часть его проектов реализована здесь же. Среди самых заметных — здание бывшей больницы 1870 года, которое бизнесмен выкупил заброшенным, отреставрировал и сдал в аренду за рубль в год. Сейчас в нем размещается детская школа искусств.

Похожая история случилась с вышеупомянутым Домом литераторов. Десять лет назад на его месте стояла заброшенная столовая при санатории. Ахметов разглядел в полуразрушенных стенах будущее главное культурное пространство города и превратил его в художественную резиденцию. Там сейчас хранится часть его личной коллекции мозаики (а коллекция такая, что впору открывать музей: одна из крупнейших в мире!).

У резиденции с приставкой «арт» должен быть свой художник. Так в Тарусе появился итальянец Марко Бравура. Уже будучи крупным коллекционером, Ахметов поехал в Равенну — город, который сам по себе одно сплошное мозаичное панно. Там они познакомились с Марко — последний в Равенне жил и работал.

Сначала Исмаил позвал итальянца в гости, а вскоре Бравура собрал вещички и заявил жене и дочери (благо обе — художницы, и к стихийным пленэрам им не привыкать): мы переезжаем в Россию. Сейчас в Доме литераторов у Марко своя мастерская, где его почти каждый день можно застать. Работает он не только с цветным стеклом, но и с ракушками из Оки — собирает мозаику из того, что в буквальном смысле лежит под ногами.

С тех пор как я была тут последний раз, Бравура (он на фото 6), по ощущениям, еще больше обрусел: в тельняшке и с сигаретой стал похож на тарусского дачника, у которого в кармане вместо семечек случайно завалялась пара билетов на Венецианскую биеннале.

У Дома литераторов установлена его скульптурная композиция — волны, выложенные переливающейся на солнце золотой смальтой и осколками цветного стекла. Называется «Золотая река». Мне показалось, неплохая метафора для всего происходящего в Тарусе: сюда, как по золотой реке, стекаются таланты, идеи, деньги, амбиции. Главное — чтобы этот бурный поток не снес тихий дачный шарм и не развернул русло в сторону Патриарших.

Обычно соседи заходят за солью.

В Тарусе соседи заходят «заколлабиться» или, на худой конец, обсудить, чья выставка в этом сезоне получилась более концептуальной.

Тут каждый второй — художник, куратор или галерист, и все подозрительно близко знакомы, как в детективах у Агаты Кристи. В трех разных местах в течение дня я умудрилась столкнуться с одними и теми же людьми и услышать одни и те же фамилии. Сначала решила, что случайно вломилась в чей-то закрытый кооператив. Потом поняла: это и есть Таруса. Одна большая московская гостиная, упакованная в дачный формат. Все всех знают. Все со всеми повязаны. Как Шерочка с Машерочкой, Чук — с Геком, Баден — с Баденом.

Справедливости ради, этот неистовый нетворкинг начался не вчера. Паустовский пил здесь чай с Заболоцким. Ахмадулина ходила на концерты к Рихтеру. Прокофьев два лета подряд жил в бане усадьбы Поленова. Город окрестили «русским Барбизоном» — по аналогии с деревушкой под Парижем, где предвестники импрессионизма устраивали пленэры, а по вечерам сочиняли манифесты нового искусства в кабачках.

Нынешние владельцы галерей и мастерских, по сути, просто держат вахту. Схема прежняя: поймать экзистенциальный кризис, приехать на Оку, вдохновиться, что-нибудь основать — и передать эстафетную палочку следующему. Судя по тому, с какой скоростью город обрастает новыми арт-пространствами, палочка никогда не залеживается.

Можно упрекать Тарусу в чрезмерной коммерциализации — и отчасти упрек будет справедливым: слишком уж складно, фотогенично и профессионально тут все сделано. Но надо отдать должное: мало у какого места в России настолько четкое позиционирование и настолько узнаваемый образ. Каких-то полтора века сарафанного радио — и штат маркетологов уже не нужен.

А вот экскурсия по Cаду Ракицкого, увы, не впечатлила совсем.

При этом к самой локации вопросов нет. То, как кропотливо и бережно все восстановили, вызывает огромное уважение.

Короткий дисклеймер для тех, кто не в теме. В ХХ веке в Тарусе поселился учёный-агроном Николай Ракицкий вместе с женой Софьей. Этот сад стал для них не просто красивой глянцевой картинкой и лабораторией для ботанических экспериментов. Это было убежище, в котором супруги создали свою альтернативную реальность.

После выхода книги Софьи «Народ на войне» о Первой мировой семью подвергли жесткой критике. В удушающей атмосфере прессинга они искали островок свободы. И именно здесь, в Тарусе, Ракицкие его нашли, создав собственную версию Эдема, — место, где среди экзотических растений можно было укрыться от турбулентности внешнего мира.

Семейное гнездо унаследовала падчерица, но она жила в Москве и не занималась домом. Во время пандемии участок выкупила дизайнер Женя Жданова. Буквально за пару сезонов она совершила настоящий подвиг: вместе с дендрологами из бюро «Мох» (того самого, которое работало над ландшафтами острова «Новая Голландия») восстановила исторический сад.

В итоге получилось визуально безупречное пространство. Когда гуляешь по территории, рука постоянно тянется к телефону за новым кадром. А вот дальше магия немного рассеивается.

То ли мне банально не повезло с гидом, то ли здешние прогулки в принципе носят формальный характер, но личность самого Ракицкого в рассказе получилась бледным эскизом. Всё повествование о создателе этого места свелось к перечислению фактов: Николай много экспериментировал, любил необычные рецепты и написал книгу о кулинарии.

Обидно, что человек, чья масштабная и драматичная жизнь заслуживает целого романа, превратился в схематичного персонажа. Зато на коммерческой составляющей проекта гид заострила особое внимание. Теперь я зачем-то знаю, что в местном гастротеатре установлены кухни бренда «Мария».

Основная часть экскурсии проходила в саду, что логично. Нас останавливали буквально у каждого куста и дерева. Но не для того, чтобы рассказать захватывающую историю, а чтобы выдать поток сухих энциклопедических фактов про маньчжурский орех, румелийскую сосну и татарский клен.

К концу прогулки сложилось впечатление, что форма победила содержание. Такому месту жизненно необходим увлеченный рассказчик, способный раскрыть истинный масштаб личности Ракицкого, а не провести инвентаризацию ботанического атласа.

Если вы бывали в Саду Ракицкого, поделитесь своими впечатлениями.

Искусство подглядывания за чужой жизнью.

В Тарусе попала на выставку «Забытые истории» в бывшем купеческом доме на Луначарского, 9/7. Дом сейчас активно реставрируют владельцы «Частной территории», взявшие его в аренду на 50 лет.

В нескольких комнатах собрали старинные наличники и сундуки, принадлежавшие тарусянам и жителям окрестных деревень, дополнили все это черно-белыми кадрами фотографа Ирины Кудрявцевой — и получилась лиричная и местами пронзительная история про уходящую натуру.

Про то, как окна, обрамленные резным кружевом, становятся медиумами: транслируют нам фрагменты чьих-то жизней. А в старых вещах — тяжелых крышках сундуков, блеклых орнаментах на рушниках — оживает та тактильная, теплая, пахнущая деревом реальность, которую мы давно потеряли в больших городах.

Собирала все это основательница фонда «Тарусское наследие» Оксана Савоскул. Она тут тоже была и очень трогательно обо всем рассказывала. Даже приведу одну ее цитату, которая мне особенно запала в душу.

«Когда я куда-то еду, то первым делом захожу на Авито и смотрю, не продается ли в этом месте что-то из старых вещей. Бывает, что люди готовы отдать семейную реликвию за бесценок. Помню, как в одной семье нашла рушник, украшенный вышитой синей птичкой. Ну прямо птица счастья! Вещь досталась им в наследство от прапрапрабабушки. И вот этот осколок личной истории и памяти — самого ценного, что вообще есть у человека, — мне без малейших сожалений отдали за бутылку пива. В ту секунду стало почти физически больно. Так и захотелось сказать: “Люди, вы понимаете, что ваша семейная птица счастья, на которую у вашего же близкого родственника ушли часы кропотливого труда, только что упорхнула? Уравнялась по значимости с “Жигулями”».

После таких рассказов трещит по швам любая броня цинизма. И вообще, феномен выставки в том, что все увиденное начинаешь воспринимать как часть и твоей собственной истории. Я не жила в деревне, у меня не было избы и расписного сундука. Но вот этот меланхоличный поиск точек соприкосновения нашей привычной реальности с чем-то ускользающим, убегающим так же стремительно, как огни ночного поезда, вызывает щемящее чувство. Тоска по дому, в котором ты никогда не жил.

Выставка идет до 31 августа, успевайте.

Уже которая моя поездка по Северу проходит в компании Bjorn Larsen — бренда, у которого нордический дух зашит на уровне ДНК.

Он придуман и сделан в России. Все вещи добротные, функциональные, с максимальным фокусом на технологичность и защиту.

У курток Bjorn Larsen водоотталкивающая пропитка и мембрана, которые отлично держат и дождь, и ветер. Что особенно важно — по соотношению цены и качества это идеально сбалансированная история: вы не переплачиваете за логотип, а вкладываетесь в реальную стоимость материалов, которые прослужат долго.

Раньше ребята специализировались на супертеплых алясках для экстремальной зимы, а теперь у них есть и кожа, и легкие модели — например, как моя розовая ветровка на фото. Сейчас у Bjorn Larsen большой выбор демисезона. Можно заказать понравившиеся вещи с примеркой и оплатить только то, что подойдет.

По промокоду ПОНАЕХАВШАЯ будет скидка 15%. Как ни грустно это осознавать, но первые заморозки не за горами.

«Работал гендиректором в Москве, жил на Рогожском Валу. Потом все задолбало».

Человек, встретивший меня на острове, представился Дмитрием. Сначала я решила, что он один из монахов, но Дмитрий вскоре поделился, что завтра ему исполняется 61 год и «по такому случаю припасена праздничная бутылочка вискаря». 

В Спасо-Каменном монастыре он уже шесть лет. Занимается всем подряд: готовит еду, что-то чинит. Говорит, за это время выбирался в Вологду всего три раза. Я не стала лезть в душу и спрашивать, что именно привело его в эти края. Очевидно, что тут он нашел то, что искал — как и многие, для кого привычный мир оказался слишком большим, а этот клочок земли размером с футбольное поле — в самый раз. Когда-то остров спас от шторма белозерского князя. Теперь от штормов — экзистенциальных — здесь спасаются все желающие.

Монастырь стал действующим меньше десяти лет назад. Несмотря на то, что он один из древнейших на Русском Севере, еще недавно это была просто груда щебня. История классическая: деревянное здание сгорело в пожаре, каменное взорвали при советской власти. Уцелела только колокольня 16 века. Какое-то время тут размещалась колония для малолетних преступников. Потом был пункт по приёму и переработке рыбы. В 90-е Спасо-Каменный окончательно превратился в заброшку. 

Примерно в это же время в его истории появился гендиректор. Нет, не Дмитрий с Рогожского Вала — тот еще жил в Москве. Александр Плигин — гендир вологодского предприятия, инженер и любитель прыжков с парашютом — приехал сюда вместе со своим другом — реставратором Александром Асафовым. Монастырь попал под программу сохранения наследия, и мужчины взялись за его восстановление, на которое государство выделило деньги. 

Но иллюзия благополучия быстро рассеялась. В стране назревал кризис, и скоро всем стало не до памятников. Финансирование прекратили, рабочие уехали, остров снова опустел. К тому моменту Асафов умер, и самым разумным решением для Плигина было бы вернуться домой. 

Там, где обыватель увидел бы просто несостоявшийся проект и пошел дальше, Александр разглядел личную ответственность перед историей. Он оставил бизнес в Вологде, окончательно перебрался на остров и перевез сюда жену Надежду и детей. Следующие тринадцать лет мужчина собственноручно разбирал завалы разрушенного собора, укреплял береговую линию валунами, возводил часовню, обустраивал гостиницу. Круглосуточная работа серьезно подорвала его здоровье. Плигин умер от сердечного приступа прямо здесь. Ему было 56. 

Прошло еще 13 лет — и РПЦ признала монастырь на официальном уровне. Сейчас в выходные сюда приезжают толпы туристов. Катера у причала сменяют друг друга, как автобусы на городской остановке. Все восхищаются атмосферой этого места. Легко быть причастным к тому, что кто-то уже поднял из руин.

Каждый год в феврале в небе над монастырем появляется воздушный шар, зависает, а затем плавно снижается. Из аэростата выходит женщина. Первым делом она идет к могиле своего мужа — Александра Плигина. Много лет назад, сразу после свадьбы, они точно так же вдвоем приземлились на этот пятачок суши — только с парашютами. Остров превратился для Надежды Плигиной в дом, и даже сейчас, когда в этом доме стало слишком многолюдно, она остается его полноправной хозяйкой. Той самой надеждой, которая нужна любому безумцу, решившему в одиночку перевернуть мир.

Еще одна причина добраться до Устья — Спасо-Каменный монастырь.

Обитель на крошечном клочке суши посреди Кубенского озера — едва ли не древнейшая на Русском Севере. Ее история пестрит такими именами, что Иван Грозный на их фоне кажется юным тиктокером.

В 13 веке белозерский князь Глеб Василькович попал на озере в шторм и так перепугался, что дал обет: если выживу — построю монастырь. Князю тогда повезло. Его выбросила волной на остров, где он и нашел спасение. Обещание пришлось сдерживать. Так посреди Кубенского озера появился Спасо-Каменный. На этих камнях с тех пор находят спасение не только князья, но и отставные гендиректоры, заблудшие души всех мастей, случайные визитеры и монахи.

От суши монастырь отрезают 12 километров водной глади. Чтобы преодолеть это расстояние, нужна моторная лодка — и тогда дорога занимает каких-то 15-20 минут. Я взяла катер, воспользовавшись контактом Ивана, героя предыдущего поста (если кому-то нужен номер водителя, пишите).

И вот мы идем по реке Кубене, а дальше — по узким водяным протокам прямо в Кубенское озеро, будто по лабиринту, только вместо стен — высокие камыши. Идем уверенно, но без лихачества. С тех пор как вояж Глеба Васильковича не задался, тут мало что изменилось: Кубенское озеро по-прежнему коварно и непредсказуемо.

В 19 веке на том острове, где стоит Спасо-Каменный, даже учредили Императорское общество спасения на водах. Специально для него из Петербурга привезли пятитонный колокол, отлитый из гильз времен войны 1812 года. На крыше братского корпуса установили керосиновый маяк, а спасателями подрабатывали монахи вместе с настоятелем.

По карте сложно понять, зачем тихой вологодской обители понадобился такой внушительный арсенал. Но все встает на места, когда выходишь на открытую воду: полное ощущение, что ты в море. А потом вдалеке появляется маленькая точка. Растет, растет, растет — и вот перед тобой уже целый остров, правда, размером не больше футбольного поля. Во время водной прогулки меня не покидало чувство, что я в Венеции: двигаюсь в сторону Сан-Франческо-дель-Дезерто, где посреди лагуны из воды тоже вырастает монастырь — только францисканский.

Ради одной этой картинки — древней обители, которая выглядит как хрупкий мираж в окружении бескрайней воды, — уже стоит приехать в Устье. На берегу двухмерная глянцевая открытка внезапно обретает объем. Сквозь озерную прохладу проступает тепло нагретого солнцем камня, и за красивой декорацией возникают человеческие истории таких масштабов, что размер крохотного клочка суши оказывается едва ли не больше самого озера.

Но про это я напишу отдельный пост.

Этот дом молодой архитектор Иван Магарёв нашел на Авито за 2 миллиона рублей.

А я, приехав в Устье, нашла самого Ивана сидящим на ступеньках своего сказочного замка (на фото 2) — он как раз решал текущие дела по реставрации (на втором этаже вовсю продолжается ремонт). Конечно, я не могла не воспользоваться случаем и всю историю дома узнала из первых уст.

Как так вообще получилось, что молодой парень начал интересоваться исторической недвижимостью? Иван учился в Италии и там же писал магистерскую на тему сохранения культурного наследия. Одно дело — теоретизировать, совсем другое — пройти весь путь от начала до конца.

Логичным продолжением его итальянской биографии мог бы стать Милан: какое-нибудь модное реставрационное бюро, где архитекторы в безупречных льняных костюмах пьют эспрессо, изящно отставив мизинчик. Но Магарёв пошел по пути первопроходца и вместо мраморной карьерной лестницы с отполированными ступенями выбрал шаткие строительные леса. Отец Ивана был родом из Устья в Вологодской области, и вот архитектор возвращается из Италии домой, чтобы применить свой европейский опыт к родной фактуре.

Купеческое наследие в Устье продавалось так же буднично, как старый ненужный гараж: обычное объявление на Авито, цена — 2 миллиона рублей. В 2020 году, когда сделка состоялась, тот самый дом-замок уже потерял все, что только мог: окна были выбиты, коммуникации отсутствовали. Работа предстояла с нуля, а поскольку Магарёв делал все без помощи спонсоров, процесс растянулся на шесть лет.

В апреле этого года на первом этаже заработала кофейня. На втором еще идет стройка — там откроется мини-гостиница. Зимой Иван выиграл грант на строительство музея рядом с кофейней. Там, где когда-то была старая кочегарка, появится интерактивное пространство с аудиоспектаклем.

Пока вся магия этого места сосредоточена внизу. Заказывая кофе (он тут превосходный — годы, проведенные в Италии, не прошли даром), невольно поднимаешь глаза и видишь над барной стойкой портрет мужчины в сюртуке. Это первый хозяин здания Иван Никуличев — купец, в чьем ведении находились заводы и пароходы. Буквально: он владел крупным стекольным заводом, собственной лесопилкой и целой флотилией для отправки грузов по воде.

Когда-то Никуличев изменил Устье: на его деньги, которые приносила торговля, здесь появились церковно-приходская школа, телеграф, народный дом с библиотекой. Сегодня его тезка Иван продолжает в том же духе. Правда, заводов-пароходов и огромных бюджетов у него нет — но зато есть безупречный вкус, насмотренность и вера в то, что одно хорошее начинание может запустить цепную реакцию.

Сильнее всего в этой истории меня зацепила не реставрация дома, а то, что за ней стоит. Человек с итальянским дипломом, у которого были все основания работать с чужим наследием в чужой красивой стране, выбрал свое — в маленьком городе, о котором большинство даже не знает. Просто взял и наглядно показал: ты сам решаешь, где твой центр мира.

Заканчивая поездку по Вологодской области, заехала в Устье.

Старинный купеческий городок (везде фигурирует как село, но мне почему-то хочется называть его городком) в 70 км от Вологды сейчас переживает ренессанс.

Для жителей Вологодчины Устье — популярное пляжное направление выходного дня. Летом здесь не протолкнуться. Все рвутся к берегам «Вологодского моря» — так ласково называют место слияния реки Кубены и огромного Кубенского озера, где пляжи с удобным пологим заходом в воду и белым песком.

Но для меня куда бОльшим магнитом стала история про местного жителя, которую мне рассказали в Тотьме. Из-за нее я сюда и приехала.

Молодой парень по имени Иван, архитектор по образованию, решил восстановить в Устье старый купеческий торговый дом. Дом невероятный: особняк из красного кирпича в стиле псевдоготики, с башенками, шпилями и флюгером (на фото 2). Настоящий сказочный замок в миниатюре. Когда-то он принадлежал богатейшему купцу, которого, по совпадению, тоже звали Иваном.

Само по себе восстановление исторических зданий не такая уж редкость в наше время (спасибо «Том Сойер Фесту» и волонтерам), но Иван-архитектор, во-первых, сделал это в одиночку и безо всякого административного / медийного ресурса, на собственные деньги, а во-вторых, превратил дом Ивана-купца в такое модное место, что в Устье теперь приезжают просто для того, чтобы выпить кофе или съесть домашнюю лазанью в кофейне, разместившейся в том самом сказочном замке (оцените атмосферу на фото 1).

Вот и я приехала ровно по этой причине. А заодно еще и познакомилась с хозяином — в следующем посте все расскажу.

Немного солнца в холодной воде

Пожалуй, самое красивое и необычное место в окрестностях Великого Устюга (до него отсюда 70 км), где река пробила себе путь сквозь древние породы и обнажила крутые скалы.

Опоки — геологический разлом, похожий на гигантский слоеный пирог. Смотреть на него лучше всего с воды: так Опоки раскрывают свой истинный масштаб. Высота берегов — примерно два десятиэтажных дома.

Зрелищнее всего эти марсианские скалы выглядят на закате. Берете лодку (у пристани найдете номера местных «извозчиков») и двигаетесь вдоль обрывов по Сухоне.

Отдельный сюрприз ждал меня дальше по течению, на месте старой геологической базы. Там прямо из-под земли бьет фонтан — артезианская скважина, которую пробурили в 1941 году заключенные Опоклага.

Тогда же, в 1940-е, здесь пытались построить плотину, но Сухона уже в первое весеннее половодье снесла все на своем пути. От стройки остались только фрагменты старых деревянных шлюзов и памятный крест жертвам ГУЛАГа на берегу.

Открыла для себя удивительное место по наводке Алексея Новосёлова — человека, благодаря которому Тотьма сегодня такая классная (ну то есть она классная сама по себе, но Алексей помогает городу раскрыться, поддерживая местных энтузиастов и делая много хороших вещей для туризма).

Я спросила, куда еще можно сгонять в окрестностях, и вот ответ. В 80 км от Тотьмы — деревня Сергиевская. Там ты оказываешься внутри левитановского пейзажа. «Над вечным покоем», только на вологодский лад. Под ногами крутой обрыв, уходящий резко вниз. Перед глазами гигантская петля Сухоны. За такие виды обычно включают в Ассоциацию самых красивых деревень, но Сергиевская слишком малоизвестная, чтобы получать регалии.

Не было громкой славы и у жившей здесь художницы Джанны Тутунджан. Несмотря на звание народного художника России, несмотря на то, что ее работы опубликованы на сайте Русского музея. Выпускница Суриковского института, она поехала на Север вслед за мужем Николаем Баскаковым. Джанна мечтала увидеть мир, но, попав в Сергиевскую, поняла, что ей больше никуда не нужно. Купила старый деревенский дом и стала летописцем этих мест, переводя будничную жизнь вологодской деревни на язык вечности.

Герои ее полотен — местные жители. Их лица иссечены морщинами, а взгляды устремлены куда-то сквозь зрителя. Простые образы превращаются в философские символы. Деревенские бабушки перестают быть просто бабушками и становятся берегинями, держащими на своих хрупких плечах весь северный космос.

Одна из них живет в двух шагах. Чтобы прийти в гости к Джанне, нужно постучать в окошко к соседке Любови Ежовой. С тех пор как Тутунджан умерла (в 2011 году), Любовь Васильевна стала хранительницей ее дома. «Я и есть та самая берегиня», — смеется она, показывая мне свой портрет кисти Тутунджан (фото 7). Когда-то художница заменила ей мать, а теперь Любовь заменяет ее саму, оставаясь сердцем и душой Сергиевской.

Она не просто присматривает за избушкой — она оберегает память, как хрустальную чашу. Топит печь, стряхивает пыль с полок, следит, чтобы на рабочем столе Джанны все оставалось так, будто художница просто вышла на минутку к реке. И этим дом Тутунджан подкупает: это не музей с выверенной экспозицией и кураторским взглядом, а живое продолжение картин. Вместо холодных галерейных софитов — мягкий свет, запутавшийся в занавесках, и какое-то пронзительное, почти осязаемое чувство, что любовь сильнее времени.

Совершенно ошеломительный Музей церковной старины работает в Тотьме, в здании Успенской церкви. Кстати, это единственный храм в городе, который построен не на пушные миллионы купцов-мореходов, а на средства обычных прихожан.

Как и у всякой церкви в России, у Успенской сложная судьба. В советские годы небесную канцелярию превратили в земную рутину; продавали здесь керосин (не обнадеживайтесь: его уже нет), выпекали торты и чего только ни делали, пока в 80-е в Тотьму не съехались краеведы и реставраторы. Общими усилиями начали собирать разбросанные по вологодским лесам осколки духовности: свозить из часовен иконы 16-17 веков, доставать с чердаков (не фигура речи, а реальная история) деревянных Иисусов. И получилась коллекция, которой может позавидовать любой столичный музей.

Сразу оговорюсь: я очень спокойно отношусь к религиозному искусству. Меня сложно довести до катарсиса перед алтарем и лишить дара речи скрытыми смыслами в канонических сюжетах. Бывают, конечно, редкие моменты исключений — когда стоишь лицом к лицу с фресками Дионисия в Ферапонтово или заглядываешь в глаза пермским богам в Чердыни. Так вот, тотемский музей — это как раз история про то, что мурашки побегут даже у слона.

Здесь шикарное собрание деревянной скульптуры. Все мы наслышаны о вышеупомянутых пермских богах, гастролирующих по музеям первого эшелона (пару лет назад я смотрела их в Третьяковке), но о том, что в крошечной Тотьме скрываются шедевры ничуть не меньшего масштаба, знают единицы. А здесь в общей сложности сто деревянных скульптур!

Прямо по центру зала стоят ангелы, покрытые сусальным золотом и со следами от гвоздей на ногах: когда-то они вошли не в ту дверь их сочли слишком чувственными и заколотили голые коленки. Очень необычно видеть на Севере, где всем заправляет минимализм, таких пышненьких круглолицых парней в духе итальянского барокко.

В коллекции много редких вещей. Например, резная дарохранительница 16 века — изумительной красоты деревянный «шкафчик», в который клали хлеб и вино для причастия. Двусторонняя икона, скрывающая на обороте еще один сюжет. Икона, подаренная городу Евдокией Лопухиной, — первой женой Петра I. Экспозицию совсем недавно обновили впервые за 30 лет, и это, поверьте, повод приехать в Тотьму (помимо всех остальных поводов, которых у меня набралось уже с пару десятков).

Мама просила меня больше не писать такие длинные посты, но я не могу не сказать пару слов про гида. У особенного места он должен быть особенным — иначе вся магия разрушается. Музею повезло и с этим. Здесь работает чудесная девушка Ясна, которая переехала на Север из Ростова-на-Дону.

Ясна шутит, что Тотьма для нее не тихая провинция, а центр цивилизации: до этого она прожила 15 лет в карельском лесу. А я слушаю ее рассказы и понимаю, что и для меня Тотьма — цивилизация. Отдельный самодостаточный мир со своим культурным кодом, своими кораблями без моря и ангелами, для которых следы от гвоздей не повод сложить крылья.

Вы наверняка знаете про «Том Сойер Фест» — волонтерский фестиваль, который придумали в Самаре десять лет назад. Идея в том, что неравнодушные горожане, архитекторы и спонсоры объединяются, чтобы вместе реставрировать старые дома.

Я, кстати, недавно задумалась: а при чем тут вообще Том Сойер, который не то чтобы зарекомендовал себя ревнителем культурного наследия. Оказывается, все дело в эпизоде, когда мальчик превращает покраску забора в игру, к которой присоединяются другие дети. Тут примерно такая же схема: ремонт дома — это повод для тусовки, в самом хорошем смысле.

К чему я это все? А к тому, что в Тотьме «Том Сойер Фест» тоже отметился: здесь отреставрировали шесть домов. На фото — бывший детский садик «Василёк», который квартировал в полуаварийном здании XIX века на Ленина, 68. Дом стал до того плох, что садик закрыли. Но сейчас, глядя на этот ухоженный особняк, сложно поверить, что он трещал по швам.

Перезагрузка «Василька» случилась благодаря нескольким подругам, среди которых есть художница, фотограф и керамистка. С одной из девушек — выпускницей худграфа Светланой — я познакомилась (на фото 5). «Мы три года тут все приводили в порядок и решили открыть креативное пространство, “как у вас в Москвах”», — смеется она. Детский садик превратился во взрослый.

Сейчас это место называется «Городской сад». На первом этаже девушки сделали коворкинг, небольшой зал для выставок и мастерские. На втором этаже фотостудия. У дома шикарный балкон, которому пока не придумали применение. Я посоветовала Светлане устраивать там чаепития на закате. Перед «Городским садом» — пешеходные дорожки, зеленые зоны, качели, навесы и площадка с мини-сценой. Все очень современное и стильное.

О том, как все было плохо, напоминают только старые фотографии: девушки сделали «прощальную» съемку дома перед началом реставрации. Потом распечатали эти снимки и повесили на стену (фото 7). «Это наша стена плача», — шутит Светлана. Плакать над руинами они с подругами могли бы долго, но предпочли радоваться: вернуть жизнь туда, где она однажды остановилась.

Новый день — новое классное место.

Заглянула в пространство «Ива внутри», которое открыла в Тотьме мастер народных художественных промыслов Ирина Савинская. Ира с детства увлекалась работой с деревом. Говорит, на уроках труда любила заниматься резьбой вместе с мальчишками. После школы уехала учиться в Великий Устюг, а потом вернулась и вела детские кружки.

«Ива внутри» — это и кафе, где кормят вкуснейшими домашними блинчиками и вологодским мороженым, и магазин, и мастерская, где хозяйка проводит воркшопы для всех желающих.

Со временем главной Ириной страстью стало лозоплетение. Из длинных тонких побегов ивы она делает корзинки, короба, мебель. В ее руках промысел, который ассоциируется у многих с «бабушкиной» архаикой, выглядит на удивление свежо.

Художница рассказывает, что далеко не каждую иву можно использовать в работе. Чтобы не зависеть от случайных поисков, она обратилась в Фонд культурных инициатив, выиграла грант и на полученные деньги разбила собственную плантацию, где теперь выращивает 14 видов ивы.

Ирина не ведет соцсети и не очень понимает, как себя продвигать. Когда я объясняю ей, какое сокровище у нее в руках, она смущается. Сейчас колоссальный запрос на ремёсла: я постоянно вижу в запрещенной сети, как детские люльки из лозы скупают в промышленных количествах, а за плетеными светильниками выстраиваются виртуальные очереди. Стоит «Иве внутри» рассказать о себе погромче — и сарафанное радио сработает.

С другой стороны, природная скромность и нежелание гнаться за быстрым успехом помогают Ире удерживать баланс — не превращать любимое дело в коммерческий конвейер. Тотьма вообще вся про это: про то, что важнее делать глубоко и честно, а не напоказ. Город как будто не осознал, насколько он может быть востребованным, и в этом блаженном неведении сохраняет то, что многие давно потеряли: свободу оставаться собой, не оглядываясь на чужие оценки.

Самые занятые люди в мире варят соль.

Если вы живете с мыслью, что вам ни на что не хватает времени, то просто приезжайте в Тотьму и займитесь солеварением. И тогда вам покажется, что до этого в сутках было слишком много часов.

Я уже рассказывала, что в музее «Соль Тотемская» восстановили соляной промысел во всех подробностях. Любой желающий может взять мастер-класс и сварить себе мешочек сувенирной соли. Но терпения хватит единицам. Как оказалось, средневековое солеварение — это вам не расслабленный крафтовый воркшоп.

Сначала нужно добыть рассол — концентрат, за который тотьмичи должны сказать спасибо Пермскому периоду. Примерно 250 миллионов лет назад, пока звероящеры резвились на палеозойских рейвах, озёра и мелководные моря высыхали. После них оставались колоссальные соляные пласты. И так получилось, что залегали они прямо под Тотьмой.

Чем глубже копаешь, тем солонее здешние недра, поэтому рассолоподъемные трубы и погружали на 200 метров. Добычей рассола занимались водолеи. Не по гороскопу, а по призванию — тогда была такая профессия. Сейчас это делает хрупкая женщина по имени Наталья (на фото).

С профессиями средневековья вообще отдельная история. Сайт «Хедхантер» того времени выглядел бы экзотично. Там искали бы пескаря — не рыбу, а человека, который удаляет из кипящего соляного раствора примеси. Отсматривали резюме столболазов — специалистов по деревьям, из которых делали рассолоподъемные трубы. Унимателей, в чьи обязанности входило следить за огнем в печи, заманивали видом на Сухону из офиса и ДМС со штатным знахарем. В общем, наши трудовые книжки с тех пор заметно потеряли в харизме.

Но вернемся к солеварению. Рассол наливают в кованый металлический противень, который называется цреном. А дальше начинается самое сложное. Как объяснила мне Наталья, солевару нельзя покидать рабочее место даже на минуту. Отошел за тыквенным латте — и у тебя тут же пригорели примеси: известь, гипс и другие вещества, которые есть в любом рассоле. Раньше их убрал бы пескарь, но где он теперь — кругом сплошные инфлюенс-маркетологи и менеджеры клиентского сервиса.

Рассол выкипает часами, превращая воздух в густой соляной туман. Ты стоишь у раскаленной печи с деревянной лопаткой и непрерывно мешаешь эту бурлящую массу, пока не начался процесс кристаллизации. Для того, что ты делаешь, тоже есть отдельное слово: повар. Оказывается, поварами изначально называли людей, вываривающих соль, а не поливающих трюфельным маслом карпаччо из осьминога.

В «Соли Тотемской» Наталья — повар, пескарь, водолей и униматель в одном лице. Так что если на следующем зуме начальник попросит вас «подхватить еще один проект», просто мысленно пожелайте ему съесть пуд соли. А лучше пусть самостоятельно сварит ее на тотемской варнице.

Что особенно радует, прошлое в Тотьме — это не страницы пыльных учебников.

Город избежал ловушки, когда история превращается в безжизненный памятник: он по-современному работает со своим наследием. Вернее это делают местные жители — стопроцентные преемники тех самых купцов, бесстрашно бороздивших океаны.

Что вообще означает «работает с наследием»? Это не про лапти и косоворотки, а про умение вписать свое прошлое в повседневную жизнь и городскую среду так, чтобы это не выглядело вставным зубом или живописью Никаса Сафронова.

Яркий пример — совсем новый музей «Соль Тотемская». Соль, как известно, — лучший консервант, а тут с ее помощью законсервировали историю длиной в 500 лет. И не просто реконструировали старинные варницы, амбары и колодцы, не просто воссоздали весь процесс от первого рассола до кристалликов на ладони, а показали, что главная соль земли — по-прежнему люди. Вся эта гигантская индустрия средневековья держалась на страсти и упорстве — и на них же «Соль Тотемская» держится сейчас.

Музей целиком сделан на грантовые деньги и появился из чистой веры в идею. А идея была — раскопать в окрестностях деревни Варницы (3 км от центра города) старые деревянные рассолоподъемные трубы, которые тут использовали еще в 16 веке.

Эта система труб — абсолютно космический уровень инженерии, опередивший свое время на столетия. Одну скважину для добычи соли могли бурить 15 лет, ведь ее глубина доходила до 200 метров! Трубы делали из целиковых стволов сосен, очищенных от сердцевины и соединенных между собой березовым дегтем.

Представьте, каких усилий стоили все эти манипуляции во времена, когда не было никакой вспомогательной техники. Сначала найти нужное дерево, способное выдержать давление земли и агрессивную соляную среду, потом сантиметр за сантиметром высверливать его изнутри по всей длине, ювелирно выскабливать и шлифовать, чтобы вода поднималась без сопротивления, — и так далее, и так далее, тут можно целую научную диссертацию написать.

И вот эти трубы спустя 500 лет раскапывают археологи, музейщики создают вокруг них ландшафтный комплекс — и история оживает. Она и так все это время никуда не девалась: тотьмичи до сих пор полощут горло водой из местных соляных источников и кладут в них на ночь огурцы. Но то, что веками было просто привычной рутиной, теперь стало частью культурного кода. Город не похоронил свое прошлое в земле, а наоборот, вытащил его на поверхность.

P.S. Вот этот фрагмент трубы на фото 3 — подлинный 16 век.

Тотьма — тот самый гость вечера, который всю дорогу стоял в сторонке, пока другие громко рассказывали анекдоты. Ты подходишь к этому скромняге, начинаешь разговор, и через минуту выясняется, что перед тобой самый интересный человек в комнате.

Ну а если без метафор, то Тотьма представлялась мне тихой, застенчивой, убаюканной собственной провинциальностью. На первый взгляд все так и есть, но за сонной идиллией скрываются такие тектонические сдвиги истории, влиявшие на очертания целых континентов, что невозможно воспринимать город просто как открыточную декорацию для поездки на выходные.

По примеру итальянцев, которые давно и успешно эксплуатируют бренд сладкой жизни, тотьмичи имеют все основания запатентовать жизнь соленую: соль тут начали добывать еще в 14 веке. Свои варницы в Тотьме держали не только богатейшие монастыри вроде Троице-Сергиевой лавры, но и, как бы мы сейчас выразились, семьи олигархов. Например, Строгановы — люди, которые фактически владели Уралом и финансировали освоение Сибири.

Соляные деньги подарили купцам абсолютную, дерзкую свободу и совсем не иллюзорное ощущение, что способность менять мир никак не связана с географией: ты можешь жить в малюсеньком городе и перекраивать историю. И не имеет значения, чем именно ты занимаешься.

Когда варницы перестали приносить прибыль (в 18 веке промысел сошел на нет), тотемские купцы с той же пассионарностью взялись за освоение новых земель. Городу, который находится в тысячах километров от океана, хватило амбиций — и денег — отправлять корабли к берегам Нового Света.

Из сотни экспедиций того времени на Тотьму приходится 39. Вы только вдумайтесь! Нормальная такая провинция, да? Из глубины вологодских лесов тотьмичи разглядели Тихий океан, а в нем — Алеутские острова. Потом дошли до Аляски, основали Форт-Росс — самую южную русскую колонию в Калифорнии. Случись это сейчас, они бы уже стали лицом какого-нибудь The North Face и читали лекции, как запустить международный стартап, не выходя из зоны лесного комфорта.

На гербе города до сих пор красуется американская черная лисица — зверь из другого полушария. Но главный памятник дерзости — местные храмы. Они настолько необычные, что для их описания даже используют отдельный термин: тотемское барокко. Это огромные высеченные из камня церкви-парусники с узорами, которые повторяют контуры морских карт. Купцы строили их «от избытка капитала» (цитата) и в знак благодарности океану, пощадившему корабли.

Смотришь на эти гулливеровские фасады — и не покидает ощущение пространственного сбоя: слишком монументальный размах. А потом над головой проносятся чайки, и ты понимаешь, что оказался не в глубине вологодских лесов, а в портовом городе. В месте, живущем по законам большой воды и бескрайнего океана.

Какая хорошая идея: поехать в Вологодскую область в самый разгар праздников, когда примерно вся Москва запланировала то же самое.

А лучше поехать в Вологодскую область в самый разгар праздников и не забронировать заранее отель.

Осознание собственной глупости накрыло меня уже в пути, где-то между Сергиевым Посадом и Александровом. 12 июня, над Россией клубится шашлычный дымок, и я захожу в приложение тревел-агрегатора, чтобы найти гостиницу. Вместо привычного списка на экране пустота. Отелей нет. Никаких. Ни сетевых, ни бутиковых, ни тараканьих.

Из крупных городов по пути Переславль, Ярославль и Вологда. Ярославль предлагает единственный оставшийся вариант за 38.500 в сутки (даже скриншот сохранила на память — буду показывать дочери вместо бабайки). Переславль и Вологда предлагают спать в машине, и их сложно обвинить в малодушии.

Ничего не остается, как открыть карту и начать прозванивать все, что хотя бы по косвенным признакам можно принять за ночлег. Но и это не спасает. Придорожный отель «Уют» с лепестками пластмассовых роз в джакузи в этот вечер переживает прайм-эру. Счастливыми шашлычниками переполнены даже частные дома. Надежда появляется внезапно, когда мой звонок раздается в городе под названием Данилов. В трубке я слышу усталый женский голос.

— Во сколько вы будете? — тихо спрашивает трубка.

Услышав, что я только подъезжаю к Ярославлю, собеседница тяжело, по-матерински вздыхает:

— Ох, опять мне всю ночь не спать…

Женщину на том конце зовут Зоя Ивановна, и она работает администратором в гостевом доме без названия. Чтобы спасти Зою Ивановну от принудительного бодрствования, я заключаю старомодный пакт о бесконтактном заселении: ключ будет ждать меня под ковриком, а Зоя Ивановна ждать не будет и зайдет утром, чтобы провести оплату. Пока я еду, женщина перезванивает несколько раз.

— Не потерялись? Ну вы мне напишите, как зайдете в номер, а то я переживаю.

Оказавшись в Данилове в два часа ночи, я неожиданно для себя выясняю, что попала в шахматную столицу Ярославской области (хотелось бы прийти к этому знанию при свете дня и менее извилистым путем, но уж как есть). Придорожные столбы приветствуют гостей неоновыми ферзями и пешками. Но главным гроссмейстером этой ночи выступает Зоя Ивановна.

Ее коврик с секретом не подводит. Поворачивая ключ в замке своего номера, я мысленно благодарю Зою Римскую, а также Зою Вифлеемскую, Зою Атталийскую и других покровительниц всех Зой за то, что в эпоху бездушных агрегаторов мне вернули веру в старый добрый аналоговый мир. Мир, в котором самые надежные договоренности скрепляются не верификацией по биометрии, а обещанием, данным незнакомому человеку по телефону.

В этом мире ключи все еще лежат под ковриком, посадочные пишутся от руки, а вместо кэшбэка выдают железную сдачу.