ПОНАЕХАВШАЯ

Совершенно ошеломительный Музей церковной старины работает в Тотьме, в здании Успенской церкви. Кстати, это единственный храм в городе, который построен не на пушные миллионы купцов-мореходов, а на средства обычных прихожан.

Как и у всякой церкви в России, у Успенской сложная судьба. В советские годы небесную канцелярию превратили в земную рутину; продавали здесь керосин (не обнадеживайтесь: его уже нет), выпекали торты и чего только ни делали, пока в 80-е в Тотьму не съехались краеведы и реставраторы. Общими усилиями начали собирать разбросанные по вологодским лесам осколки духовности: свозить из часовен иконы 16-17 веков, доставать с чердаков (не фигура речи, а реальная история) деревянных Иисусов. И получилась коллекция, которой может позавидовать любой столичный музей.

Сразу оговорюсь: я очень спокойно отношусь к религиозному искусству. Меня сложно довести до катарсиса перед алтарем и лишить дара речи скрытыми смыслами в канонических сюжетах. Бывают, конечно, редкие моменты исключений — когда стоишь лицом к лицу с фресками Дионисия в Ферапонтово или заглядываешь в глаза пермским богам в Чердыни. Так вот, тотемский музей — это как раз история про то, что мурашки побегут даже у слона.

Здесь шикарное собрание деревянной скульптуры. Все мы наслышаны о вышеупомянутых пермских богах, гастролирующих по музеям первого эшелона (пару лет назад я смотрела их в Третьяковке), но о том, что в крошечной Тотьме скрываются шедевры ничуть не меньшего масштаба, знают единицы. А здесь в общей сложности сто деревянных скульптур!

Прямо по центру зала стоят ангелы, покрытые сусальным золотом и со следами от гвоздей на ногах: когда-то они вошли не в ту дверь их сочли слишком чувственными и заколотили голые коленки. Очень необычно видеть на Севере, где всем заправляет минимализм, таких пышненьких круглолицых парней в духе итальянского барокко.

В коллекции много редких вещей. Например, резная дарохранительница 16 века — изумительной красоты деревянный «шкафчик», в который клали хлеб и вино для причастия. Двусторонняя икона, скрывающая на обороте еще один сюжет. Икона, подаренная городу Евдокией Лопухиной, — первой женой Петра I. Экспозицию совсем недавно обновили впервые за 30 лет, и это, поверьте, повод приехать в Тотьму (помимо всех остальных поводов, которых у меня набралось уже с пару десятков).

Мама просила меня больше не писать такие длинные посты, но я не могу не сказать пару слов про гида. У особенного места он должен быть особенным — иначе вся магия разрушается. Музею повезло и с этим. Здесь работает чудесная девушка Ясна, которая переехала на Север из Ростова-на-Дону.

Ясна шутит, что Тотьма для нее не тихая провинция, а центр цивилизации: до этого она прожила 15 лет в карельском лесу. А я слушаю ее рассказы и понимаю, что и для меня Тотьма — цивилизация. Отдельный самодостаточный мир со своим культурным кодом, своими кораблями без моря и ангелами, для которых следы от гвоздей не повод сложить крылья.

Вы наверняка знаете про «Том Сойер Фест» — волонтерский фестиваль, который придумали в Самаре десять лет назад. Идея в том, что неравнодушные горожане, архитекторы и спонсоры объединяются, чтобы вместе реставрировать старые дома.

Я, кстати, недавно задумалась: а при чем тут вообще Том Сойер, который не то чтобы зарекомендовал себя ревнителем культурного наследия. Оказывается, все дело в эпизоде, когда мальчик превращает покраску забора в игру, к которой присоединяются другие дети. Тут примерно такая же схема: ремонт дома — это повод для тусовки, в самом хорошем смысле.

К чему я это все? А к тому, что в Тотьме «Том Сойер Фест» тоже отметился: здесь отреставрировали шесть домов. На фото — бывший детский садик «Василёк», который квартировал в полуаварийном здании XIX века на Ленина, 68. Дом стал до того плох, что садик закрыли. Но сейчас, глядя на этот ухоженный особняк, сложно поверить, что он трещал по швам.

Перезагрузка «Василька» случилась благодаря нескольким подругам, среди которых есть художница, фотограф и керамистка. С одной из девушек — выпускницей худграфа Светланой — я познакомилась (на фото 5). «Мы три года тут все приводили в порядок и решили открыть креативное пространство, “как у вас в Москвах”», — смеется она. Детский садик превратился во взрослый.

Сейчас это место называется «Городской сад». На первом этаже девушки сделали коворкинг, небольшой зал для выставок и мастерские. На втором этаже фотостудия. У дома шикарный балкон, которому пока не придумали применение. Я посоветовала Светлане устраивать там чаепития на закате. Перед «Городским садом» — пешеходные дорожки, зеленые зоны, качели, навесы и площадка с мини-сценой. Все очень современное и стильное.

О том, как все было плохо, напоминают только старые фотографии: девушки сделали «прощальную» съемку дома перед началом реставрации. Потом распечатали эти снимки и повесили на стену (фото 7). «Это наша стена плача», — шутит Светлана. Плакать над руинами они с подругами могли бы долго, но предпочли радоваться: вернуть жизнь туда, где она однажды остановилась.

Новый день — новое классное место.

Заглянула в пространство «Ива внутри», которое открыла в Тотьме мастер народных художественных промыслов Ирина Савинская. Ира с детства увлекалась работой с деревом. Говорит, на уроках труда любила заниматься резьбой вместе с мальчишками. После школы уехала учиться в Великий Устюг, а потом вернулась и вела детские кружки.

«Ива внутри» — это и кафе, где кормят вкуснейшими домашними блинчиками и вологодским мороженым, и магазин, и мастерская, где хозяйка проводит воркшопы для всех желающих.

Со временем главной Ириной страстью стало лозоплетение. Из длинных тонких побегов ивы она делает корзинки, короба, мебель. В ее руках промысел, который ассоциируется у многих с «бабушкиной» архаикой, выглядит на удивление свежо.

Художница рассказывает, что далеко не каждую иву можно использовать в работе. Чтобы не зависеть от случайных поисков, она обратилась в Фонд культурных инициатив, выиграла грант и на полученные деньги разбила собственную плантацию, где теперь выращивает 14 видов ивы.

Ирина не ведет соцсети и не очень понимает, как себя продвигать. Когда я объясняю ей, какое сокровище у нее в руках, она смущается. Сейчас колоссальный запрос на ремёсла: я постоянно вижу в запрещенной сети, как детские люльки из лозы скупают в промышленных количествах, а за плетеными светильниками выстраиваются виртуальные очереди. Стоит «Иве внутри» рассказать о себе погромче — и сарафанное радио сработает.

С другой стороны, природная скромность и нежелание гнаться за быстрым успехом помогают Ире удерживать баланс — не превращать любимое дело в коммерческий конвейер. Тотьма вообще вся про это: про то, что важнее делать глубоко и честно, а не напоказ. Город как будто не осознал, насколько он может быть востребованным, и в этом блаженном неведении сохраняет то, что многие давно потеряли: свободу оставаться собой, не оглядываясь на чужие оценки.

Самые занятые люди в мире варят соль.

Если вы живете с мыслью, что вам ни на что не хватает времени, то просто приезжайте в Тотьму и займитесь солеварением. И тогда вам покажется, что до этого в сутках было слишком много часов.

Я уже рассказывала, что в музее «Соль Тотемская» восстановили соляной промысел во всех подробностях. Любой желающий может взять мастер-класс и сварить себе мешочек сувенирной соли. Но терпения хватит единицам. Как оказалось, средневековое солеварение — это вам не расслабленный крафтовый воркшоп.

Сначала нужно добыть рассол — концентрат, за который тотьмичи должны сказать спасибо Пермскому периоду. Примерно 250 миллионов лет назад, пока звероящеры резвились на палеозойских рейвах, озёра и мелководные моря высыхали. После них оставались колоссальные соляные пласты. И так получилось, что залегали они прямо под Тотьмой.

Чем глубже копаешь, тем солонее здешние недра, поэтому рассолоподъемные трубы и погружали на 200 метров. Добычей рассола занимались водолеи. Не по гороскопу, а по призванию — тогда была такая профессия. Сейчас это делает хрупкая женщина по имени Наталья (на фото).

С профессиями средневековья вообще отдельная история. Сайт «Хедхантер» того времени выглядел бы экзотично. Там искали бы пескаря — не рыбу, а человека, который удаляет из кипящего соляного раствора примеси. Отсматривали резюме столболазов — специалистов по деревьям, из которых делали рассолоподъемные трубы. Унимателей, в чьи обязанности входило следить за огнем в печи, заманивали видом на Сухону из офиса и ДМС со штатным знахарем. В общем, наши трудовые книжки с тех пор заметно потеряли в харизме.

Но вернемся к солеварению. Рассол наливают в кованый металлический противень, который называется цреном. А дальше начинается самое сложное. Как объяснила мне Наталья, солевару нельзя покидать рабочее место даже на минуту. Отошел за тыквенным латте — и у тебя тут же пригорели примеси: известь, гипс и другие вещества, которые есть в любом рассоле. Раньше их убрал бы пескарь, но где он теперь — кругом сплошные инфлюенс-маркетологи и менеджеры клиентского сервиса.

Рассол выкипает часами, превращая воздух в густой соляной туман. Ты стоишь у раскаленной печи с деревянной лопаткой и непрерывно мешаешь эту бурлящую массу, пока не начался процесс кристаллизации. Для того, что ты делаешь, тоже есть отдельное слово: повар. Оказывается, поварами изначально называли людей, вываривающих соль, а не поливающих трюфельным маслом карпаччо из осьминога.

В «Соли Тотемской» Наталья — повар, пескарь, водолей и униматель в одном лице. Так что если на следующем зуме начальник попросит вас «подхватить еще один проект», просто мысленно пожелайте ему съесть пуд соли. А лучше пусть самостоятельно сварит ее на тотемской варнице.

Что особенно радует, прошлое в Тотьме — это не страницы пыльных учебников.

Город избежал ловушки, когда история превращается в безжизненный памятник: он по-современному работает со своим наследием. Вернее это делают местные жители — стопроцентные преемники тех самых купцов, бесстрашно бороздивших океаны.

Что вообще означает «работает с наследием»? Это не про лапти и косоворотки, а про умение вписать свое прошлое в повседневную жизнь и городскую среду так, чтобы это не выглядело вставным зубом или живописью Никаса Сафронова.

Яркий пример — совсем новый музей «Соль Тотемская». Соль, как известно, — лучший консервант, а тут с ее помощью законсервировали историю длиной в 500 лет. И не просто реконструировали старинные варницы, амбары и колодцы, не просто воссоздали весь процесс от первого рассола до кристалликов на ладони, а показали, что главная соль земли — по-прежнему люди. Вся эта гигантская индустрия средневековья держалась на страсти и упорстве — и на них же «Соль Тотемская» держится сейчас.

Музей целиком сделан на грантовые деньги и появился из чистой веры в идею. А идея была — раскопать в окрестностях деревни Варницы (3 км от центра города) старые деревянные рассолоподъемные трубы, которые тут использовали еще в 16 веке.

Эта система труб — абсолютно космический уровень инженерии, опередивший свое время на столетия. Одну скважину для добычи соли могли бурить 15 лет, ведь ее глубина доходила до 200 метров! Трубы делали из целиковых стволов сосен, очищенных от сердцевины и соединенных между собой березовым дегтем.

Представьте, каких усилий стоили все эти манипуляции во времена, когда не было никакой вспомогательной техники. Сначала найти нужное дерево, способное выдержать давление земли и агрессивную соляную среду, потом сантиметр за сантиметром высверливать его изнутри по всей длине, ювелирно выскабливать и шлифовать, чтобы вода поднималась без сопротивления, — и так далее, и так далее, тут можно целую научную диссертацию написать.

И вот эти трубы спустя 500 лет раскапывают археологи, музейщики создают вокруг них ландшафтный комплекс — и история оживает. Она и так все это время никуда не девалась: тотьмичи до сих пор полощут горло водой из местных соляных источников и кладут в них на ночь огурцы. Но то, что веками было просто привычной рутиной, теперь стало частью культурного кода. Город не похоронил свое прошлое в земле, а наоборот, вытащил его на поверхность.

P.S. Вот этот фрагмент трубы на фото 3 — подлинный 16 век.

Тотьма — тот самый гость вечера, который всю дорогу стоял в сторонке, пока другие громко рассказывали анекдоты. Ты подходишь к этому скромняге, начинаешь разговор, и через минуту выясняется, что перед тобой самый интересный человек в комнате.

Ну а если без метафор, то Тотьма представлялась мне тихой, застенчивой, убаюканной собственной провинциальностью. На первый взгляд все так и есть, но за сонной идиллией скрываются такие тектонические сдвиги истории, влиявшие на очертания целых континентов, что невозможно воспринимать город просто как открыточную декорацию для поездки на выходные.

По примеру итальянцев, которые давно и успешно эксплуатируют бренд сладкой жизни, тотьмичи имеют все основания запатентовать жизнь соленую: соль тут начали добывать еще в 14 веке. Свои варницы в Тотьме держали не только богатейшие монастыри вроде Троице-Сергиевой лавры, но и, как бы мы сейчас выразились, семьи олигархов. Например, Строгановы — люди, которые фактически владели Уралом и финансировали освоение Сибири.

Соляные деньги подарили купцам абсолютную, дерзкую свободу и совсем не иллюзорное ощущение, что способность менять мир никак не связана с географией: ты можешь жить в малюсеньком городе и перекраивать историю. И не имеет значения, чем именно ты занимаешься.

Когда варницы перестали приносить прибыль (в 18 веке промысел сошел на нет), тотемские купцы с той же пассионарностью взялись за освоение новых земель. Городу, который находится в тысячах километров от океана, хватило амбиций — и денег — отправлять корабли к берегам Нового Света.

Из сотни экспедиций того времени на Тотьму приходится 39. Вы только вдумайтесь! Нормальная такая провинция, да? Из глубины вологодских лесов тотьмичи разглядели Тихий океан, а в нем — Алеутские острова. Потом дошли до Аляски, основали Форт-Росс — самую южную русскую колонию в Калифорнии. Случись это сейчас, они бы уже стали лицом какого-нибудь The North Face и читали лекции, как запустить международный стартап, не выходя из зоны лесного комфорта.

На гербе города до сих пор красуется американская черная лисица — зверь из другого полушария. Но главный памятник дерзости — местные храмы. Они настолько необычные, что для их описания даже используют отдельный термин: тотемское барокко. Это огромные высеченные из камня церкви-парусники с узорами, которые повторяют контуры морских карт. Купцы строили их «от избытка капитала» (цитата) и в знак благодарности океану, пощадившему корабли.

Смотришь на эти гулливеровские фасады — и не покидает ощущение пространственного сбоя: слишком монументальный размах. А потом над головой проносятся чайки, и ты понимаешь, что оказался не в глубине вологодских лесов, а в портовом городе. В месте, живущем по законам большой воды и бескрайнего океана.

Какая хорошая идея: поехать в Вологодскую область в самый разгар праздников, когда примерно вся Москва запланировала то же самое.

А лучше поехать в Вологодскую область в самый разгар праздников и не забронировать заранее отель.

Осознание собственной глупости накрыло меня уже в пути, где-то между Сергиевым Посадом и Александровом. 12 июня, над Россией клубится шашлычный дымок, и я захожу в приложение тревел-агрегатора, чтобы найти гостиницу. Вместо привычного списка на экране пустота. Отелей нет. Никаких. Ни сетевых, ни бутиковых, ни тараканьих.

Из крупных городов по пути Переславль, Ярославль и Вологда. Ярославль предлагает единственный оставшийся вариант за 38.500 в сутки (даже скриншот сохранила на память — буду показывать дочери вместо бабайки). Переславль и Вологда предлагают спать в машине, и их сложно обвинить в малодушии.

Ничего не остается, как открыть карту и начать прозванивать все, что хотя бы по косвенным признакам можно принять за ночлег. Но и это не спасает. Придорожный отель «Уют» с лепестками пластмассовых роз в джакузи в этот вечер переживает прайм-эру. Счастливыми шашлычниками переполнены даже частные дома. Надежда появляется внезапно, когда мой звонок раздается в городе под названием Данилов. В трубке я слышу усталый женский голос.

— Во сколько вы будете? — тихо спрашивает трубка.

Услышав, что я только подъезжаю к Ярославлю, собеседница тяжело, по-матерински вздыхает:

— Ох, опять мне всю ночь не спать…

Женщину на том конце зовут Зоя Ивановна, и она работает администратором в гостевом доме без названия. Чтобы спасти Зою Ивановну от принудительного бодрствования, я заключаю старомодный пакт о бесконтактном заселении: ключ будет ждать меня под ковриком, а Зоя Ивановна ждать не будет и зайдет утром, чтобы провести оплату. Пока я еду, женщина перезванивает несколько раз.

— Не потерялись? Ну вы мне напишите, как зайдете в номер, а то я переживаю.

Оказавшись в Данилове в два часа ночи, я неожиданно для себя выясняю, что попала в шахматную столицу Ярославской области (хотелось бы прийти к этому знанию при свете дня и менее извилистым путем, но уж как есть). Придорожные столбы приветствуют гостей неоновыми ферзями и пешками. Но главным гроссмейстером этой ночи выступает Зоя Ивановна.

Ее коврик с секретом не подводит. Поворачивая ключ в замке своего номера, я мысленно благодарю Зою Римскую, а также Зою Вифлеемскую, Зою Атталийскую и других покровительниц всех Зой за то, что в эпоху бездушных агрегаторов мне вернули веру в старый добрый аналоговый мир. Мир, в котором самые надежные договоренности скрепляются не верификацией по биометрии, а обещанием, данным незнакомому человеку по телефону.

В этом мире ключи все еще лежат под ковриком, посадочные пишутся от руки, а вместо кэшбэка выдают железную сдачу.

1150 километров из Ростова в Москву на машине за один световой день прошли под девизом «слабоумие и отвага».

Но что поделать: перед следующим большим путешествием мне нужно оказаться дома. Примерно на середине пути заехала в парк «Кудыкина гора» в Липецкой области и попала аккурат к извержению Горыныча.

Думаю, историю этого места знают все, но если вдруг вы не в курсе, как так получилось, что посреди липецких полей дают фаер-шоу, то вот краткий синопсис.

Двадцать лет назад основатель агрохолдинга «Аврора» Сергей Уваркин, который выращивал здесь пшеницу, свеклу и картофель, решил построить сафари-парк на берегу Дона. Место пользовалось популярностью среди жителей области, но до нынешней славы ему было далеко. Просто для понимания: сейчас к Горынычу приезжают 500 000 человек в год.

А потом за дело взялась Юлия Уваркина — невестка Сергея (он, к сожалению, ушел из жизни). У Юлии все прекрасно и с насмотренностью, и с бизнес-жилкой. Она привлекла к сотрудничеству архитектурное бюро Megabudka, и те упаковали русскую сказку в современный дизайн. Бывший контактный зоопарк превратился в невероятный по масштабам и эстетике проект — 500 гектаров чистого безумия, в самом хорошем смысле.

«Кудыкина гора» — это не безвкусный луна-парк из 90-х, а стильный и тонкий русский сюрреализм. На фоне уходящих в бесконечность лугов все эти богатырские шлемы и троянские кони кажутся милыми игрушками, разбросанными на ковре. Но главный феномен этого места не в том, что в чистом поле появились сказочные декорации. «Кудыкина гора» легитимизирует желание взрослых уставших от проблем людей хотя бы один день побыть дураками на законных основаниях. Ирония — лучший способ не сойти с ума.

Большинство туристов едут сюда ради одной конкретной цели: увидеть, как гигантский змей, срисованный со страниц славянских фэнтези, извергает пламя. В этот момент толпа людей — с ипотеками, экзистенциальными кризисами и дефицитом бензина на заправках — забывает про все и начинает визжать от восторга. Возникает эффект коллективной эйфории: пятнадцать метров бетона и монтажной пены, дышащие огнем, возвращают присутствующим способность радоваться. Десять минут у Горыныча можно приравнивать к сеансу групповой психотерапии. Ну а если вам совсем чужда вся эта бутафория, достаточно просто уйти в дальний угол парка, лечь там в траву и позволить южной степи вас обнять.

Наверное, специально я бы на «Кудыкину гору» не поехала — такие штуки работают как эмоциональный пит-стоп. Возвращаешься с юга России в центр или, наоборот, едешь из Москвы в Ростов-на-Дону, сворачиваешь с дороги и попадаешь в безумный мир. Парк находится совсем недалеко от федеральной трассы «Дон». Инфраструктура тут, как вы поняли, превосходная, еда вкусная, архитектура вообще улёт. Горыныч, правда, работает всего два дня в неделю — по субботам и воскресеньям. Но зато не выгорает.

Таганрог — абсолютно чеховский город.

Одноэтажная купеческая провинция, где томно и лениво: дворики увиты виноградом, поперек улиц растянулись коты, а сквозь густые кроны деревьев падают кружевные тени.

Таганрог не воссоздает чеховскую атмосферу ради туристов — он в ней живет. Даже если вы не планируете променад по писательским местам, вас здесь все равно накроет русской литературой на уровне самых банальных повседневных ситуаций.

Я ехала в город подготовленная, вооружившись любимыми адресами друзей-таганрожцев. Софья, эстетка и культуролог, советовала найти керамическую львицу Врубеля на фасаде Музея градостроительства и прогуляться по старому кладбищу, где сохранились склепы итальянских и греческих купцов (это не мы с ней такие эксцентрики, просто кладбище тут — важная городская достопримечательность).

Рома, знаток гастродвижухи, рекомендовал бронировать столик в Feola’s: там лучший вид на Таганрогский залив, а Ольга Уколова, лучший шеф-женщина на юге России, работает исключительно с местными фермерами.

В общем, я разжилась явками-паролями, а потом приехала и поняла, что впервые за долгое время не хочу строить маршруты и упаковывать день в строгие списки. Хочу сворачивать в случайные переулки, рассматривать резные наличники, сидеть на прогретых солнцем ступенях перед заливом.

После забега по Ростову, где я пыталась, как сорока в ювелирном, унести на своих крыльях как можно больше драгоценных впечатлений, в Таганроге мне хотелось легковесности. Он не ослепляет глянцем, не оглушает темпераментом и не давит масштабом.

Редкое чувство — оказаться не искателем новых ощущений на пробежке, а просто человеком, который совпал с городом по ритму.

Богудония: безумный рыбацкий самострой в Таганроге

«Тридцать лет назад я бы не пошел на эту экскурсию без кастета», — признался мне гид Андрей. Мы с Андреем встретились у входа у Богудонию — рыбацкую деревню, зажатую между Никольской балкой и Рыбным переулком в Таганроге.

Богудонии нет на городских картах, да и выглядит она как недоразумение: ощущение, что хижины на сваях сделаны из того, что выбросило море. Дома плотно прижимаются друг к другу, пытаясь не соскользнуть в воду. Отдельный жанр сюрпризов — дыры в земле как напоминание о подземных ледниках для хранения рыбы. Когда-то этот район был рассадником контрабандистов. Даже местные боялись сюда заходить.

Улицы в Богудонии настолько узкие, что похожи на трещины, а к воде ведут спуски с канатами вместо перил. Пахнет сушеной рыбой, морской солью и нагретым кирпичом. Первое, что я увидела, оказавшись на галечном пляже, — выброшенный на берег крошечный осетр. Оказывается, осетровые здесь не просто водятся — еще со времен Петра в Таганроге развернули икорный промысел.

Была и рыболовецкая артель, которую в 19 веке организовал некий Александр Боудон. Как несложно догадаться, Богудонию потом в честь него и назвали. Промысел Боудона загнулся с приходом большевиков. Предприятие национализировали и на его месте появился уже советский рыбзавод. Дальше тоже все по классике: лихие 90-е, кризис, ловить стало нечего — во всех смыслах.

Сейчас Богудония — это просто жилой квартал, имеющий негласный статус городской легенды. Толщина культурного слоя обязывает: тут и генуэзцы отметились в Средние века, и Петр с Азовскими походами. Для местных экскурсоводов — мощный источник исторических спекуляций. Можно нафантазировать таких сюжетов, что Гай Ричи закурит не с того конца.

Здесь вам расскажут сотню баек про пиратов и даже, прости меня, господи, про золото Колчака (когда его уже найдут? а то я устала сбиваться со счета). Большая загадка — как курьеры доставки находят нужную калитку, если у трех разных домов на вертикальном обрыве может быть один и тот же номер.

Ну и, конечно, главный вопрос — как этот безумный рыбацкий самострой умудряется стоять наперекор всем штормам и законам физики.

Сикстинская капелла в подземелье

Один из культурных феноменов Ростова — мозаики в подземных переходах.

Об их создателе известно мало. Его звали Юрий Лабинцев, и он был самоучкой. Делал ремонты в квартирах, где, среди прочего, клал кафельную плитку. Эта плитка и станет его главным художественным средством.

Как-то раз Лабинцев делал ремонт у большого начальника — Георгия Былло, руководившего в 70-е строительством подземных переходов. Тот быстро рассмотрел талант в простом рабочем и предложил ему украшать переходы плиточной мозаикой.

То, что вы видите на фото, — это именно мозаика. На первый взгляд может показаться, что изображения нарисовали краской, но каждая картина складывалась из сотен кусочков ломкого кафеля. Этим занималась целая артель. Лабинцев делал эскизы и руководил процессом.

Для работы использовали два вида плитки: голубая чехословацкая служила фоном, а местная шахтинская заменяла краски. Все фрагменты вырезали вручную.

Всего в Ростове-на-Дону четыре подземных перехода-галереи. Один из них — тот, что на пересечении Кировского проспекта и Большой Садовой — сейчас закрыт. По оставшимся трем я прогулялась. Если захотите повторить, то первый переход ищите на пересечении Буденновского проспекта и улицы Московской, второй — Буденновский / Большая Садовая, а третий — Большая Садовая / Ворошиловский проспект.

Эти мозаики — настоящее чудо. Я такого нигде и никогда не видела. Уникальность не только в технике: Лабинцев использовал обыкновенный облицовочный кафель. Больше всего поражают сюжеты. В них нет привычного для эпохи пафоса, монументального вождизма и громогласных лозунгов. Они максимально приближены к человеку.

Вот ученик стоит у доски перед классом, а вот счастливая семья забирает младенца из роддома. Уборка урожая в полях, продукты на донском рынке, дети со снеговиком во дворе, доярка с бидоном. Из сотен хрупких керамических кусочков собрана не история великих строек, а простая человеческая жизнь.

P.S. Еще больше фото оставляю в комментариях под постом.

Нахичевань-на-Дону: город, которого больше нет

Прогулялась по бывшему армянскому городу, а сейчас просто армянскому кварталу внутри Ростова. Он начинается сразу за Театральной площадью.

Раньше вместо одного города было два: Ростов-на-Дону и Нахичевань-на-Дону (причем второй старше). В 19 веке они не уступали друг другу в размерах. Но строительство железнодорожного вокзала стало толчком к развитию: Ростов разросся и проглотил Нахичевань.

Откуда вообще взялась армянская диаспора на этой территории? Все благодаря Екатерине II. Императрица решила ослабить Крымское ханство, нанеся ему экономический удар. Каким образом? Переселив всех армян на правый берег Дона. Армяне играли важную роль в экономике ханства — они всегда были хорошими продавцами и искусными ремесленниками. К тому же они христиане. Можно было призывать еще и к духовному единению.

Но одной духовностью сложно замотивировать. Переселенцам щедро раздавали земли, навсегда освобождали от военной службы, на десять лет — от налогов. В низовье Дона тогда были голые степи, где практически никто не жил. Так и появился молодой армянский город. Похожая история случилась с крымскими греками, но тех расселили вдоль побережья Азовского моря.

Помимо земель и налоговых послаблений, армянам достался градостроительный план в духе доминирующего тогда классицизма. Если посмотреть на Нахичевань с высоты птичьего полета, то можно удивиться строгой геометрии улиц (они здесь называются линиями). А еще в армянском квартале совсем нет доходных домов. Вместо них — усадьбы. Местные купцы строили дома для своих семей, а не коммерческие многоквартирные здания под сдачу.

Годом, когда Нахичевань утратила статус города, считается 1928-й. Но культурная автономия сохранилась. Здесь по-прежнему много армян — потомков тех самых переселенцев. Центр квартала — Нахичеванский базар. На первый взгляд обычный рынок, но нужно обращать внимание на вывески: то рыбу продают из озера Севан, то армянский сыр.

В двух шагах — армянская церковь Сурб Арутюн, Музей русско-армянской дружбы и памятник жертвам геноцида. Название одной из улиц — Ереванская.

Забавно, что у двух городов были разные законы. Люди садились в трамвай в Ростове, где нельзя было курить в общественном транспорте, а в Нахичевани этот запрет уже не действовал. Как только трамвай пересекал границу, салон заполнялся густым дымом.

Предсказуемо влюбилась в Ростов-на-Дону.

У города энергия беспечного прожигателя жизни, который сначала гуляет весь ресторан за свой счет, а под утро идет домой пешком. Ну и контрасты, как мы любим. Барочная лепнина и осыпающаяся штукатурка. Парадные фасады на Большой Садовой и «трушные» дворики на Ульяновской, где ветер раздувает простыни, а из окон доносится звон посуды. Резьба по мрамору и граффити по мрамору. Витальность и тлен.

Ростов не держит тебя на почтительной дистанции, поправляя пенсне, а сразу панибратски хватает за рукав и тащит в ближайший бар, прежде чем ты успеешь опомниться. Как сказала мне местный гид, не лишенная, как и многие ростовчане, самоиронии: «У нас тут один сплошной кабак на миллион посадочных мест».

Наверное, нигде в России нет такого культа гедонизма, за который не просто не стыдно — он сама суть бытия. И как бы вы от него ни открещивались, придумывая уважительные причины вроде поиска следов купеческого прошлого или изучения мозаичных панно в переходах, под конец дня все равно обнаружите себя в компании людей, водружающих на стол третье ведро вареных раков под ледяного «Ведерникова».

Чтобы сменить степи на горы, не так уж много и надо.

Меньше пяти часов от Элисты — и я в Кавминводах. Удивительное дело — наблюдать, как плоский калмыцкий ландшафт сначала холмится, затем нарастает волнами предгорий и наконец превращается в мощные пики Кавказа. И все это — за каких-то 370 километров. По меркам нашей немаленькой страны, не расстояние.

Из Кисловодска я решила сразу добраться до урочища Джилы-Су. Как только заехали из Ставропольского края в Карачаево-Черкесию (граница проходит по селу Кичи-Балык), за окнами как будто включили кино.

Хаотичная горная жизнь забурлила, как нарзан в скважине. Отары овец, блокирующие движение. Коровы, пасущиеся прямо на виражах серпантина. Самодельные прилавки с медом и папахами. Облака, зацепившиеся за крыши домов. А потом над всей этой повседневной суетой возникло вечное.

Я видела Эльбрус в разных ракурсах. Один из самых крутых — с плато Бермамыт (фото оттуда). Когда стоишь в шаге от обрыва, тело почти физически ощущает полет над бездной. Но там, на Бермамыте, гора — в десятках километров. Дистанция делает тебя сторонним наблюдателем.

Совсем другое дело — дорога на Джилы-Су. С каждым поворотом реальность трещит по швам: кажется, что ты можешь погладить Эльбрус по белоснежной макушке. Вроде ближе подобраться уже невозможно, а потом очередной виток серпантина — и облака у тебя под ногами. И навигатору дальше прокладывать маршрут только в стратосферу.

Решила добавить экзотики своей поездке в Калмыкию, поселившись в единственном глэмпинге в окрестностях Элисты. Глэмпинг в этих краях — редкий зверь. Вот сайгака увидеть — запросто, а глэмпинг пойди найди.

«Хотон» — так называется место — открыли на грант, о чем сообщает табличка при входе. Вместо скучных барнхаусов тут современная версия юрт. Современная настолько, что внутри выглядит как обычный гостиничный номер-апарты: большая кухня-гостиная, спальня с кроватью кинг-сайз, ванная без кочевых сюрпризов. В общем, я так воодушевилась, что уже побежала писать хорошие отзывы, как вдруг эта лодка любви начала разбиваться о быт.

Сначала в номере пропала горячая вода. «Что-то с бойлером, — пожал плечами сантехник и попросил запастись терпением. — Я сейчас покручу, и должно заработать». Запасаться терпением за 14.000 в сутки не очень хотелось, и я, реинкарнировавшись в мерзкую старуху Шапокляк, начала подмечать досадные огрехи. Полочка в ванной вся проржавела, и на ней облупилась краска. Дверная ручка того и гляди вывалится, как то самое чеховское ружье, которое долго висит на стене без дела (и в итоге вывалилась, да).

Видимо, грант закончился, и владельцы решили, что вкладываться в поддержание всей этой красоты незачем. А вот ценник можно поставить бодрый: единственный глэмпинг в округе как-никак.

Морали в конце не будет, да и степень моего возмущения сильно преувеличена. Из «Хотона» открывается такой вид на Элисту, что Шапокляк быстренько собрала вещи и улетучилась. Я вышла на террасу собственной юрты, поймала взглядом Золотую обитель Будды Шакьямуни и решила по-буддистски отращивать дзен. Наверное, так и выглядит колесо сансары: платишь ты, а крутится сантехник.

После не поющих поющих барханов — не розовое розовое озеро.

Видимо, перед поездкой в Калмыкию я сильно накосячила, и дух Чингисхана (того самого, что покоится под барханами, как и десятки его собратьев на маршруте «Золотого кольца гробниц») решил меня проучить.

«Ну вообще, оно обычно другого цвета», — заметила гид Гиляна, как бы извиняясь за розовое Меклетинское озеро, которое в этот день оказалось недостаточно розовым. Передо мной лежала небольшая бурая лужица. Я походила вокруг и посмотрела на нее с разных сторон: вдруг под нужным углом озеро — хоп – и розовое? Но нет, классическая дихотомия в стиле «ожидание vs реальность».

Возможно, было ошибкой приезжать сюда на закате. Когда солнце в зените, свет падает сверху, и вода окрашивается в оттенки малинового зефира. Во всяком случае так это выглядит в мире победившего фотошопа.

Эффект возникает из-за рачков, обитающих в воде: они не сидят без дела, а старательно производят пигменты. Из-за них же, кстати, фламинго тоже розовые. Вот тут я об этом рассказывала, когда путешествовала по Чили.

На берегу озера стоит памятник несостоявшемуся туризму (фото 4): остатки глэмпинга, который тут когда-то решили сделать. Пару лет назад эти сферы еще сдавали, но спрос, по словам Гиляны, небольшой, и глэмпинг просто оставили на растерзание степному ветру. А он быстро управился: сейчас эти шатры похожи на декорации к фильму в жанре зомби-апокалипсиса.

Видимо, мэтч с розовым озером не случился не только у меня.

P.S. Если вам повезло больше, накидайте фоток в комментариях.

Предполагалось, что барханы поют.

«Это напоминает органную музыку», — подогревала мой интерес Гиляна, пока мы направлялись в сторону румяных гор песка.

Такие фрагменты пустыни посреди цветущей степи похожи на графические баги. Большой Брат в Астраханской области, Сарыкум в Дагестане, Ийме в Тыве, тукуланы в Якутии — после энного количества песчаных аномалий я уже запуталась в версиях их происхождения. А уж если копнуть легенды, то придется бежать за чекушкой и можем не расходиться до утра. От истории про какого-нибудь разъяренного великана, уронившего мешки с песком, до теории вселенского заговора: это секретные базы котов-гигантов, которые миллионы лет заготавливали свои лотки.

Лично мне самой убедительной — и лиричной — кажется версия, что барханы сотворил ветер. Он же наполнил свое произведение эффектами 4D: в ветреную погоду песчинки трутся друг о друга, издавая звук, похожий на протяжный вой.

В день, когда мы с Гиляной высадились в калмыцкой пустыне, ветра, как назло, не было. Поющие барханы не пели, а лежали молча, мало чем отличаясь от какого-нибудь заброшенного песчаного карьера. В надежде вернуть магию месту вдалеке фотографировались девушки в летящих платьях. Под ногами тянулись следы внедорожников — накануне прошло ралли в честь сезона цветения тюльпанов (надеюсь, сезон на этом не закончился).

На одном из холмов я заметила табличку: «Здесь похоронен Чингисхан». Помилуйте! Даже в Калмыкии не обходится без моего любимого археологического мема. Если подсчитать количество предполагаемых захоронений, которые я встречала по России только за последние пару лет, то Чингисханов наберется уже на целое войско. Пора продавать единый туристический билет «Золотое кольцо гробниц».

С молчаливыми барханами развлечений оказалось меньше, чем с поющими: можно ходить по песку, лежать на песке и рассматривать песок. Самые яркие впечатления — тактильные. Если растереть немного песка в руке, то ощущение, что ты извалялся в муке. Песчинки такие мелкие, что напоминают пудру.

В следующий раз перед поездкой к барханам буду умолять синоптиков предсказать мне бурю в пустыне, чтобы попасть на обещанный органный концерт.

За этнографией в Калмыкии нужно ехать в страну Бумба.

Она упоминается в калмыцком эпосе «Джангар» как символ всеобщего благоденствия — и она же есть в поселке Адык, что в 135 километрах от Элисты.

«Адык — cтрана Бумба» — название проекта, который придумал местный житель и под который получил грант на развитие туризма. Это этнопарк, где есть несколько юрт, царственно пасутся верблюды, развешаны национальные костюмы и разложена всякая утварь.

Все это находится на территории заповедника «Черные земли», куда приезжают смотреть природные чудеса (розовые озера, поющие барханы) и где, если повезет, можно увидеть краснокнижных сайгаков. Из-за сайгаков территория и получила статус заповедника, а «черные земли» — потому что тут соленая почва и зимой не бывает снега.

На мой субъективный понаехавший взгляд, повидавший и оленеводов на Ямале, и фестиваль шаманов в Тыве, этнография в Калмыкии не самая сильная сторона. Калмыки еще сто лет назад перестали быть кочевниками, в юртах сегодня никто не живет, и в целом образ жизни приближен к привычному для нас с вами. Из экзотического остался только буддизм и яйца барана. Но выбраться из Элисты в калмыцкую степь все равно стоит — чтобы почувствовать ее эпический размах. Бумба для этого — самое подходящее место.

До этнопарка мы ехали по идеальной дороге. Дальность обзора в степи такая, что можно разглядеть, как в Элисте пьют чай с борцоками. Невольно начинаешь верить конспирологам с их теориями, что Земля плоская. Летом над асфальтом парит раскаленный степной воздух. Температура доходит до 50 градусов.

В юрте меня встретила девушка по имени Гиляна. «По-калмыцки “светлая”», — улыбнулась она. После короткой экскурсии мы сели в машину и отправились к Поющим барханам. «Прямо под нами сейчас нефтяное море, — сообщила Гиляна. — Нефть идет по трубам из Казахстана в Новороссийск». Нефтяники расщедрились на асфальт, поэтому по заповеднику сегодня передвигаешься как по взлетно-посадочной полосе. Верблюды, кажется, до сих пор в шоке: по таким дорогам караванами ходить — это тебе не копыта по пустыне стирать. Современный «шелковый путь» пахнет уже не специями, а девяносто вторым бензином.